|
— У Патапа Максимыча дочери—то заневестились,— сказала Акулина,— вот и сзывает он купцов товар показать. Смотрины будут. — Ай да тетка Акулина! Рассказала, как размазала! — заголосили мужики. — А баба—то, пожалуй, и правдой обмолвилась,— сказал тот, что постарше был.— Намедни хозяин при мне на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в самом деле не свадьба ль у них затевается. Акулина посмеялась над мужиками и пошла своей дорогой к колодцу. Тут по всем дворам бабам ровно повестку дали; все к колодцу с ведрами сбежались и зачали с Акулиной про Чапуринскую свадьбу растабарывать. Молодица из деревни Шишкина случилась тут. Выслушав, в чем дело, не заходя к тетке, к которой было из—за двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым. Как прибежала, так всех шишкинских баб повестила, что у Чапуриных смотрины будут. Из Шишкина бабы, подымя хвосты, по другим деревням побежали кумушкам новость рассказать. И пошел говор про смотрины по всем деревням. Везде про Настю речь вели, потому что нестаточное, необычное вышло бы дело, если б меньшая сестра вперед старшей пошла под венец. Пущенные Акулиной вести дошли до Осиповки. В одном из мшенников, что целым рядом стояли против дома Чапурина, точили посуду три токаря, в том числе Алексей. Четвертый колесо вертел. — Слышал, Петруха, у хозяев—то брагу варят,— говорил коренастый рыжеватый парень, стоя за станком и оттачивая ставешок. — Как не слыхать!— ответил Петруха, весело вертя колесо, двигавшее три станка.— Столы, слышно, хозяин строить задумал. Пантелея Прохорыча завтра в Захлыстино на базар посылают свежину да вино искупать. Угощенье, слышь, будет богатое. Ста полтора либо два народу будут кормить. — Где ж столы—то рядить?— спросил токарь Матвей. — Я, парень, что—то не слыхивал, чтобы зимой столы ставили. На снегу да на морозе что за столованье! Закрутит мороз, так на воле—то варево смерзнет. — Мало разве у хозяина изб да подклеток! — заметил Петруха. — Все ж полутора стам не усесться,— молвил третий работник, Мокеем звали — прозвищем Чалый. — Очередь станут держать, по—скитски, как по обителям в келарнях странник угощают,— отвечал Матвей.— Одни покормятся и вон из—за столов, на их место другие. — Разве что так,— молвил Петруха, соглашаясь с Матвеем.— Городовые купцы, слышь, наедут,— прибавил он. — Пир готовят зазвонистый,— сказал Мокей.— Рукобитье будет, хозяин—от старшую дочь пропивать станет. Ровно ножом полоснул Алексею по—сердцу. Хоть говорила ему Фленушка, что опричь его Настя ни за кого не пойдет, но нежданная новость его ошеломила. — В дом, что ли, зятя—то берут? — спросил Петруха. — Куда, чай, в дом!— отозвался Чалый.— Пойдет такой богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених—от мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. |
