– Как теперь себя чувствует ваша мама? – заботливо поинтересовался Лейдиг.

– Хорошо, – провыла студентка. – Очень хорошо, она снова почти все делает по дому.

– Все делать не может никто, – дружеским тоном возразил Тойер. – Это невозможно.

– Ладно, я пойду, – сказала Ильдирим.

– Пожалуй, есть еще одна вещь, которая могла бы вам помочь, – проскулила Бухвальд в новом приступе храбрости. – Я видела Вилли еще раз, через пару недель после нашей… нашей сделки. В антикварной лавке на Флорингассе. Он сдал там гравюру с видом Гейдельберга и получил за это деньги.

– Если вы еще видели, как он покупает молоко, мы тоже будем вам признательны. – Тойер пошел к двери, но зацепился ногой за складку плохо постеленного ковролина и еле удержал равновесие. Со стороны это выглядело очень комично, но никто не засмеялся.

– Вообще‑то в лавке был перерыв на обед, – продолжала Бухвальд. На ее щеках пылали красные пятна, а тон стал важный. – Я этого не заметила и вошла, а хозяин забыл запереть дверь. Оба не обрадовались, увидев меня.

– Ясно, – с тоской промямлил Хафнер, но замолк под испепеляющим взглядом Ильдирим, способным заварить выхлопную трубу.

Внезапно Тойер увидел над дверью дугообразные молнии. Мигрень, этого еще не хватало.

– Итак, мы возьмем на заметку, что он еще и подделывал произведения искусства. Замечательно. Завтра я над этим подумаю. В вашем удостоверении личности написан только домашний адрес в Мосбахе…

– Мое первое жилье…

– Но мы вас найдем, – заверил девушку ослепший сыщик, – при необходимости. Доброй ночи. Передайте привет вашей маме.

– Хорошо, – просияла Бухвальд, словно услышала похвалу.

Когда свидетельница, наконец, ушла, Тойер приказал Хафнеру отыскать и привести утром господина Ратцера. Потом быстро попрощался. Ильдирим решила заглянуть к ним на следующий день, если у нее на службе не будет никаких срочных дел. В атмосфере общей усталости никто и не поинтересовался, зачем она вообще пришла.

Лишь сидя за рулем, Штерн подумал об этом.

– Наверно, обер‑прокурору не нравится пассивность Зельтманна в этом деле. Это может быть нам на руку.

Тойер все больше погружался в свою боль и невнятно пробормотал: ты, Штерн, хороший парень.

– Только иногда слишком уж тихий, – вырвалось у него.

– Неправда, – заволновался Штерн, – вообще‑то я говорю много, только никто этого не замечает. Вот и в футбольном клубе…

– Вы играете в футбол? – вежливо поинтересовался Тойер, но тут его захлестнула очередная волна боли и заслонила от него всю жизнь.

– Да, я играю неплохо, но если забиваю гол, об этом как‑то забывают упомянуть…

Тойер не слышал его. В этот вечер он так и не сможет позвонить своей подружке, но завтра, завтра непременно позвонит.

Ильдирим сидела дома, слушала старые записи «Queen» и набивала рот третьей порцией бедного «Риттера». Дважды подходила к двери, так как ей чудился за дверью топот ног Бабетты. Но, конечно, там никого не было.

Она взглянула на часы: уже почти одиннадцать. Если этот самый Ратцер сообщит утром что‑нибудь важное, то тупой директор должен все‑таки оставить ведение этого дела у той странной четверки сыщиков. Ей они чем‑то нравились, но чем, лень было сейчас думать.

Она подошла к шкафчику и налила себе хереса. Не успела поднести бокал к губам, как в дверь позвонили. Сердце сжалось. Прямо в носках она бросилась к двери, но это была не Бабетта.