Боль была адская. Тойер лежал на кровати, словно выброшенный на сушу кит, и прижимал руки к готовой взорваться голове. Мигрень посещала его не очень часто, но, с другой стороны, ее приступы не подчинялись никакой логике. Они могли настичь его где угодно, взорвать, растоптать, уничтожить.

Он старался ни о чем не думать. Знал, что сейчас это бесполезно, мысли застынут на полпути – замерзшие золотые рыбки в ледяном пруду. Яркий свет в его голове не давал заснуть. Где‑то бесконечно далеко, в борьбе нейронов возникала серебряная нить, устремлялась вперед, пронзала мозг и, извиваясь, ползла по нёбу. Он осторожно повернулся на левый бок, и его стошнило в красное ведро, которое во время приступов он тащил к постели, как мальчуган свои пластиковые игрушки из песочницы.

Со стоном он опять откинулся на спину, кровать покачивалась, колыхание матраса он ощущал с гротескным преувеличением. Он был оплавленным метеоритом во Вселенной, физические свойства которой были только что изменены расшалившимся божеством. Метеором, пыльным, старым и материальным, про который просто забыли.

Свет в голове начал слабеть. Обрадованный, благодарный, Тойер теперь его скорее угадывал, чем видел. Серебряные блики перед глазами, только что сводившие на нет мир и время, посерели. Уже не нить пробивалась к нёбу из потаенных глубин его сущности. Это был толстый металлический трос, который сдавливал его и отпускал, сдавливал и отпускал. Во время секундной паузы, достаточной, чтобы произнести фразу, Тойер сказал вслух:

– Мне придется ведро просто повесить на шею, но как это будет выглядеть?

К утру боль вдруг спала с него, как большое полотенце с мокрой красотки после купания. Он ощутил свежесть и ясность, но одновременно чувствовал себя опозоренным и пристыженным. Эти приступы не оставляли места для возвышенных чувств. Пара коротких замыканий в мозгу, и венец творения превращается в бессмысленную развалину.

Тойер встал, вымыл ведро, принял душ; зубы чистил до тех пор, пока не начал сплевывать кровь, словно сибирский заключенный в одиночке. Его маленькие протесты против грязи и беззащитности во время приступов давно уже превратились в ритуал. Он думал о своей умершей жене. Вспоминал платье в цветочек и солнечный летний день. Но мысли по‑прежнему были вялыми. Он думал и вздыхал.

Потом позвонил Хорнунг.

После седьмого гудка она взяла трубку:

– Половина пятого.

На миг Тойеру показалось, что он позвонил в службу точного времени, и автомат ожил. Что теперь на него прыгнет тостер, либо ножницы для разделки птицы сделают с ним что‑то ужасное.

– Извини, – пробормотал он. – Я не посмотрел на часы.

– Тойер? – Хорнунг пыталась прочистить горло, голос ее был сиплым со сна. – Ты что, под мухой?

– Это было бы прекрасно, – устало возразил Тойер. – У меня была мигрень.

– Бедняга.

– Я, – проговорил Тойер, последняя судорога в мозгу превратила это «я» в бессмыслицу, – я считаю ужасным то, что между нами происходит, я не понимаю этого. Мы с тобой не ссоримся, но все как‑то обрывается само собой. – В первый раз за много месяцев он испытал тоску по своей подружке, ему захотелось вцепиться в нее и не отпускать.

– Да, – бесстрастно согласилась Хорнунг, – это верно, но ведь ты никогда не звонишь. Поэтому мне часто кажется, что я совсем одна и у меня никого больше нет.

Тойер лишь теперь снова почувствовал себя единым целым. Он всегда замечал задним числом, что во время приступа утрачивал связь с разными частями тела – нарушалась картина собственной целостности.

– Вот теперь я звоню. И хочу тебя видеть.

– И я должна немедля совершить прыжок через пространство?

– Ах, что ты говоришь.