– Хотелось бы верить, – услышал он в ответ ее тяжкий вздох. – Вот только чего ради я нужна такому сильному мужчине?

– Ради того, чтобы стало легко, – ответил он. – И из‑за твоей светлой головы. Ведь ты такая умница.

Хорнунг засмеялась.

– Как же я могу тебе помочь моим разумом? Или у тебя внезапно проснулся интерес к дидактике? Я учу всяких там абитуриентов второго сорта, как надо преподавать немецкий язык в реальном училище. Работа не для высоколобых. Я торчу тут, в квартире, и смотрю, как сходит с ногтей лак. А когда пару дней назад шел снег, я смотрела в окно и видела напротив ту старушку, про которую я как‑то тебе рассказывала. – (Тойер этого уже не помнил.) – Мне было жаль ее – она часто стоит у окна и одиноко глядит на улицу. Но потом я сообразила, что обратная картина точно такая же. Что я точно такая же бабушка в окне, без внуков. Мне скоро уже пятьдесят, что, я должна на этом успокоиться?

– Нет, конечно, – мрачно сказал Тойер и солгал: – Возможно, мне потребуется твой совет, именно как совет человека, причастного к науке и искусству.

Он тут же почувствовал, что все в целом движется ужасно нескладно, и не мог сказать, почему. Вероятно, дело было просто в одиночестве, испитом до дна, в том, что прошла молодость, что если в жизни нет любви, то ее нужно придумать. От тоски перехватило горло.

– Я изучала историю искусства, а не само искусство, да и то как факультатив, – ответила Хорнунг чуть веселей. – Я живу не оригиналами, а вторичными вещами. Так ты говоришь, что я тебе нужна для какого‑то дела?

– Да! – ответил Тойер, радуясь, что наконец‑то может сказать нечто определенное, хотя знал, что это неправда.

Тогда она положила трубку.

Он стоял голый. Огни Брюккенштрассе отражались в стеклах домов на другой стороне улицы, а оттуда бледные остатки света падали на него. В зеркале, висевшем на стене прихожей, он видел контуры своего крупного тела; все время он разговаривал по телефону стоя. Почему? Его подружка возьмет его в постель или нет? Вот он стоит, Тойер. На лице щетина, потому что он не любил бриться. Все думали, он нарочно отращивает модную трехдневную щетину, а он просто ленился бриться. Отяжелел он, его не считали толстым, скорей могучим, но вообще‑то он просто отяжелел, и все.

Он лег в постель, поставил будильник на восемь и укрылся до ушей одеялом. Утром он скажется больным. И вот уже ему снились механические существа, дарившие ему неслыханную нежность.

– Номера домов ваша подружка не помнит, а вот турецкую фамилию запечатлела в памяти. Браво.

Ильдирим сидела, поджав ноги, на софе, а ее собеседник устроился на мутаке, подушке для сидения. На улице его можно было принять за немолодого провинциала из Оденвальда. Но он представился, когда быстро и грубо втолкнул ее в квартиру. Вольфрам Ратцер, студент факультета евангелической теологии в уважаемом университете «Руперта‑Карола».

С кем она сейчас имела дело? Доротея Бухвальд, вероятно, помчалась прямиком к нему. Ильдирим рассердилась на себя за то, что имела неосторожность отчетливо произнести свое имя при этой дурехе. И вот теперь он нагрянул к ней, и это уже вызывает подозрение. Что ему нужно? Ильдирим с испугом подумала: а вдруг Ратцер сумасшедший, способный на что угодно. Ей вспомнились слова студентки про ее «киску». Невольно она сжала покрепче колени.

– Верно, малышка Доротея не ладит с цифрами. Но у нее есть совесть. Нечистая совесть – большой помощник духа, – усмехнулся Ратцер и помассировал правую ногу под краем своих кожаных штанов до колена.