Гаупткомиссар устало кивнул. Он должен заставить себя думать только о том, ради чего попросил о встрече. Они сидели вдвоем в кабинете Зельтманна, в шикарных креслах, располагающих к разговору по душам. На низком столике стояла чаша с отшлифованными камешками, которые можно было перебирать толстыми пальцами, если в голову больше ничего путного не приходила Человеческое тщеславие и суета показались сейчас Тойеру такими бессмысленными и никчемными, что его так и тянуло в сон.

– Я согласен с вами, – продолжал Зельтманн. – Утопленник, по‑видимому, явился жертвой преступления. Это мы, установили с большой долей вероятности в отношении маленького человечка – простите такую смелую антитезу, – то есть наличие насильственных действий в отношении пострадавшего, а вы, дорогой мой, по халатности едва не положили это дело на полку. Фраза получилась длинная, но смысл ее ясен, не так ли?

– Установили это мои люди и я сам, – запротестовал сыщик, – причем я считаю, что мы так ничего и не установили.

Зельтманн с ехидной улыбкой посмотрел на него:

– Вы что‑то установили, чего вы не установили. Вы сказали именно так. Вот почему я вам советую, дорогой мой Тойер, почаще принимать витамины! Не станем забывать и о том, что вы действовали и вели расследование вопреки моему приказу, в то время как бедные собаки и дальше гибнут от руки злодея мучительной смертью. Но все же вы – согласен, не без некоторого успеха, как говорится, – пошли наперекор. Ладно, забудем об этом, сотрем из памяти.

– Иногда мы не должны забывать то, что должны забыть, – сухо возразил Тойер. – У меня часто возникают сомнения в том, что наш язык вообще годится для того, чтобы на нем разговаривать.

– Послушайте, дружище! – Зельтманн грубо схватил его за колено, верней, чуть выше колена, за бедро, и это придало его жесту оттенок грубой эротики. – И это я слышу от уроженца Гейдельберга! Города, побуждавшего поэтов одолевать высочайшие планки!

Тойер представил себе поэта, прыгающего с шестом через Старый мост.

– Жил‑был карлик Перкео на Театральной площади, – не преминул процитировать директор, – ростом был он маленький, зато пил как лошадь… Язык, язык, – бубнил он дальше, – вероятно, это то, что отличает нас от животных. Да, кстати, – к нам поступила жалоба. Это случайно не вы на прошлой неделе лаяли в телефон?

Тойер едва не подавился собственным языком.

– Кроме того, нам сообщили… – сейчас Зельтманн напоминал крадущегося хищника, который готовится к прыжку, – что некий усатый мужчина, предъявивший служебный жетон сотрудника полиции, выпил во время опроса большую кружку пильзенского. Не ваш ли Хафнер? Как говорится, служба службой, а шнапс шнапсом, хотя лично я, позвольте на минутку отвлечься от дел, предпочитаю роскошные вина с Бергштрассе, но и те умеренно. Итак, служба есть служба, и наш гражданин это прекрасно знает. Как и то, что полицейские не лают. Гражданин теряет доверие к своей власти.

– Все это, – Тойер тщательно подыскивал слова, – побочные факторы в работе следователя.

– И лаять? – почти печально напомнил Зельтманн. – И лаять?

Тойер гордо вскинул голову:

– Совершенно верно, если потребуется, то и лаять.

Директор полиции презрительно взглянул на него:

– Я знаю, вы считаете себя оригиналом. Я знаю также, что вы иногда помогали деньгами отпущенным заключенным и считаете такие вещи правильными. И что вы как‑то подложили папку с делом под ножку письменного стола, чтобы тот не качался, и забыли про нее.