Никакой реакции. Сердце Мэгги сжималось, пока она смотрела на сына. Теперь, когда Сойера не было, ей больше, чем прежде, нужно было прощение Джоны.

– Джона, пожалуйста, – прошептала она, сжав его руку. После месяцев разлуки она не ожидала, что он встретит ее с такой враждебностью. – Неужели ты не можешь понять?

Он ответил шепотом, не глядя на нее:

– Может быть, могу…

Она затаила дыхание: по крайней мере какое-то начало. Потом тихо заговорила снова:

– Ты не хочешь спросить меня, почему я приехала?

– Если для того, чтобы увезти меня обратно в Тэнглвуд, то я не поеду. – Тут он взглянул на нее, и его щеки вспыхнули. – Я здесь счастлив! Мой отец хочет, чтобы я был рядом с ним, и что бы ни говорили ты и папа, я не изменю свое решение.

– Я приехала не для того, чтобы забрать тебя назад. Не потому, что не хочу, чтобы ты вернулся, – поспешила добавить она, – но потому, что дома стало слишком беспокойно… слишком опасно. Я не хочу, чтобы ты был там, я не хочу, чтобы ты был втянут…

Джона в замешательстве нахмурил брови:

– Я не понимаю.

Мэгги почувствовала, что настало время, когда нужно все ему рассказать. С бьющимся сердцем она пыталась подобрать слова.

– Джона, сейчас у нас дома идет война между ранчо. Неужели Колин тебе ничего не говорил? – Когда он помотал головой, она набрала в грудь побольше воздуха и продолжила: – С того дня, когда появился синдикат, у нас царит насилие – вернее, с того самого дня, как ты уехал. Было несколько перестрелок, и… одного человека едва не линчевали. Макаллистеры – все, кроме Пита, – погибли в собственном доме. Кто-то устроил поджог… – Голос Мэгги стих.

– Что? – До этого момента Джона не обращал внимания на ее черное платье и вдруг уставился на него, вспомнив о том, что мама никогда не носила черного. Ему на ум вдруг пришли слова: вдовий траур. – Что это, мама? – настойчиво спросил он, впервые внимательно посмотрев на ее бледное лицо. Его охватило ужасное предчувствие. – Скажи, что еще случилось.

– Сойер… твой папа… в него стреляли и убили на следующий день после пожара у Макаллистера.

Дождь еще сильнее забарабанил по окнам. С улицы доносился шум экипажей. Мэгги видела, как побледнело юное лицо Джона. Она крепко обняла его.

– Нет, не может быть, – пробормотал он, потрясенно качая головой. – Папа не умер.

Он смотрел Мэгги в лицо, и она понимала, как ему хочется, чтобы она забрала свои слова назад, чтобы превратила правду в ложь. Если бы она только могла!

– Он умер, Джона, – прошептала она. – Я тоже не могу в это поверить, но это так. Мы похоронили его рядом с Айви.

Она смотрела, как сморщилось его веснушчатое лицо, худенькую фигурку сотрясали рыдания, и по щекам побежали слезы. Зарыдав, Мэгги прижала сына к груди.

Она долго держала его, покачиваясь вместе с ним и утешая. Через красивый костюм для верховой езды прощупывались тонкие и хрупкие косточки, а хохолок светлых волос на голове был шелковистым. Она изливала на него всю свою любовь, глубокую и нежную. С тех самых пор, как Джона научился ходить, он ни разу не искал утешения в ее руках, всегда шел к Сойеру, только к Сойеру…

Наконец его всхлипывания стихли, и Мэгги дала ему свой носовой платок.

– Я не писал ему, – сказал он, подняв свои полные муки голубые глаза. – Наверное, он сердился. Конечно, он ненавидел меня за то, что я сбежал, и за то, что так и не написал…

– Ш-ш-ш… Нет, Джона, нет.