– Я говорю вам, там нет никакой магии. На мысль вышить… – Внезапно у нее в памяти возникли те дни, когда она без усталости работала над знаменем. Но это не обычное упоение вышивкой, что то еще заставляло ее забывать о сне и еде. Она сказала с дрожью в голосе: – Я не ведьма. Я не могу вплетать заклинания в стежки. Я просто очень хотела создать знамя именно для вас. Я настроила все свои мысли на вас, и тогда рисунок появился в моем воображении сам по себе… Он словно возник сам.

Вэр встретился с ней взглядом.

– Это не магия. – Ее руки непроизвольно сжались в кулаки. – Я никогда не приму того, что здесь есть еще что то, помимо простой случайности, что мой рисунок в точности соответствует вашему Трону со львами.

– Я не спорю. У меня нет способа узнать, где правда, а где ложь. Что то затуманилось в моем сознании с тех пор, как я увидел этот Трон.

– А для меня ничего не изменилось. Все, что вы наговорили мне здесь, – чепуха, и если тамплиеры верят в нее, они еще и безумцы. – Она забралась под свое одеяло и повернулась к нему спиной. Надо перестать дрожать. Нет никаких причин, по которым стоило так расстраиваться. Ничего не изменилось с того момента, как Вэр рассказал о том, о чем прежде считал невозможным поведать. Бог не покарает ее только за то, что она слушала эту ересь. И все же она чувствовала, что все как то незаметно изменилось и земля ушла у нее из под ног.

– Не надо бояться.

– Мне не страшно.

– Тогда, значит, вы храбрее, чем я. – Рука Вэра легла на ее плечо. – Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Когда я увидел этот Трон, то мне хотелось только одного: бежать куда нибудь и спрятаться. Лишь после того как Кадар выходил меня после ранения, я начал думать. Я чувствовал себя ребенком, заблудившимся в темноте.

– Не дотрагивайтесь до меня.

– Я просто хочу успокоить вас, чтобы вам стало легче, – сказал он, запинаясь. – Я уверен, вы нуждаетесь в этом.

– Мне ничего от вас не нужно. – Она бы отодвинулась от его руки, но, видит Бог, ей и в самом деле так нужно было его участие. Больше всего на свете ей бы хотелось сейчас прижаться к нему, позволить ему крепко держать ее в своих объятиях, защищать от этой пустоты и неуверенности, что разъедала сейчас ее душу.

Он убрал руку.

– Что ж, пусть будет так.

И внезапно ей стало холодно и одиноко. Хоть бы он снова дотронулся до нее!

– Но послушайте меня. Если вы верите в Бога, вы должны осознать, что существует и план его творения. Возможно, он не так точен, как ваши рисунки к вышивкам, но, тем не менее, он существует. Нам следует придерживаться этой правды. – Он вновь замолчал. – И я не верю, что Бог наказывает за то, что ты иначе понимаешь этот план жизни. Бог добр. Все зло в человеке.

– Для меня все осталось прежним. Я не могу видеть Бога по другому.

– Вы уже смотрите по другому. – Она услышала, как он ложится, заворачиваясь в свои одеяла. – Вы попытаетесь удержаться от этого, но сомнение заползет в ваш мозг, минуя все преграды. Впустите мысль. Бог дал нам способность думать. Наверное, он хотел, чтобы мы ею воспользовались. – Он помолчал, прежде чем продолжить: – Вы не сделали ничего дурного. Если какой то грех и был совершен, то это мой грех. И я единственный, кто будет наказан.

– Вряд ли, если ваши враги добьются своей цели.

– У них ничего не получится, – заявил он. – Спите. Мы должны тронуться в путь на рассвете.

Спать? Сможет ли она заснуть в эту ночь? В ее голове в ужасающем вихре мелькали троны со львами, знамена и отвергнутые богини. Даже такая невероятная мысль, что у Бога могут быть черты женщины, ее пугала так же, как и все остальное. Как рабыня, она всегда думала о Боге как о полновластном хозяине, имевшем право быть добрым или жестоким; а также о том, что Бог дал мужчине свою любовь и поддержку, а для женщины оставил лишь терпеливое снисхождение.