Потом Пи‑Джей переходил на другое место, и Хит шла за ним. Похоже, он знал этот лес как свои пять пальцев. Он даже не замедлял шага, чтобы принюхаться к запахам ветра или чтобы взглянуть наверх, сквозь густые кроны деревьев – на солнце. Хит оказалась в лесу в первый раз в жизни – в настоящем лесу. Все деревья казались ей одинаковыми, она даже не знала, как они называются. Но временами Пи‑Джей останавливался, чтобы поговорить с каким‑нибудь деревом, иногда он гладил его по стволу и шептал слова на языке индейцев – таком непонятном, таком чужом, что Хит не могла даже сказать, были это слова любви или отчаяния.

Интересно, подумала она, а что бы сказала на это мама. «Бродит в диких лесах с каким‑то полудикарем индейцем!» – что‑то вроде того. «Великие небеса! И это при том, что около дюжины женихов – все богатые, из хороших семей – просят твоей руки!» Леди Хит решила, что ей все равно, что подумает мама. В этом лесу было что‑то волшебное. Это был Шервудский лес и Арденнский лес – все леса из бесконечных произведений мировой литературы, которые ее заставляли читать в привилегированной частной школе в Новой Англии... они вдруг ожили. Как странно, что время страха было и временем волшебства.

Она с восхищением наблюдала за Пи‑Джеем, ей очень нравилось, как он двигается; в старых залатанных джинсах, длинные волосы падают на глаза – он приседал, опускался на четвереньки, метался из стороны в сторону, копируя движения какого‑то лесного зверя... он был такой красивый. Он слился с лесом, сам стал лесным существом. Периодически он замирал и кричал криком какой‑нибудь птицы.

– О Господи, – прошептала Хит. – Ты такой красивый.

– "Господи", это ты так ко мне обращаешься? – рассмеялся Пи‑Джей. Он отвернулся, чтобы положить очередной камень прямо под тонкий луч света, бьющий сквозь густую листву.

– Хватит смеяться, – сказала Хит. – Лучше люби меня.

– Что? Прямо здесь?

– Да. В грязи. Запачкай меня. Замарай. Я никогда в жизни не делала этого так. Только в чистой кровати, на простынях в двести долларов каждая, в дорогущих квартирах, перед камином, на шкурах убитых животных, которых убила не я. – Она никогда в жизни не говорила таких вещей. Она всегда выдерживала роль сдержанной рассудительной аристократки, пусть даже внутри вся горела.

– Запачкать тебя? Замарать? Но ты же почти королевского рода!

– Ерунда. Ты тоже почти что высокородный дикарь.

– Я принесу одеяло. В машине есть. Можно его подстелить.

– Нет. Никаких одеял. – Они не касались друг друга, они даже стояли чуть поодаль. Но магия леса рождала в Хит странное чувство – как будто они с Пи‑Джеем были предельно близки, как будто они прижимались друг к другу в одной утробе, омываемые одними околоплодными водами. Она сбросила всю одежду, как отмершую кожу, и шагнула к нему, широко раскинув руки. Она поцеловала его. От него пахло прелыми листьями, влажной почвой; она провела языком по его обветренным губам; он провел рукой ей по плечу, положил ладонь ей на грудь, чувствуя кожей ее затвердевший сосок; она опустилась на колени, подцепила зубами язычок молнии у него на джинсах и расстегнула застежку, вдохнула пряный запах его мужского естества, игриво лизнула член, обхватила его за бедра, и он уже был у нее во рту – весь; видела бы меня мама, подумала Хит; если бы мама могла ощутить ветер всей кожей – вот так; настоящий ветер, а не прохладное дуновение кондиционера, отрезавшее все ароматы тропической ночи; если бы мама могла вдохнуть запах влажной земли и земного мужчины – возбужденного, разгоряченного и стихийного.