Она достала из шкафа шляпную коробку.

– Ну вот, мой принц, – тихо проговорила она. – Скоро тебе будет пища.

Коробка тряслась у нее в руках. Симона поставила ее на пол, рядом с журнальным столиком. Она, казалось, вообще не замечала Дамиана, который методично дрочил левой рукой, склонившись над старой женщиной, его сопения и стоны были совершенно излишни и только отвлекали. Когда объект был готов, Симона достала из сумки обсидиановый нож – настоящий жертвенный нож из Мексики; по его ауре Симона доподлинно установила, что его действительно использовали для человеческих жертвоприношений во времена еще до Колумба, – сделала знак Дамиану, чтобы он отошел и не путался под ногами, освятила нож краткой молитвой к силам горним и низшим и произвела необходимые иссечения, стараясь закончить как можно быстрее. При этом ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Она давно научилась подавлять в себе сочувствие к ритуальным жертвам; в ее работе сострадание только мешает. Черепахи и курицы – это одно. А люди имеют тенденцию сопротивляться.

Она была рада, что они использовали хлороформ. Ничто так не мешает сосредоточиться, как жертва, которая вырывается и кричит. А эта старушка – она никогда не узнает, что ее поразило.

Симона сделала последний надрез вдоль живота, так чтобы толстая кишка и ее содержимое были все на виду. Потом она наклонилась над шляпной коробкой, прошептала освобождающее заклинание и выпустила фи красу наружу.

– А это действительно необходимо? – спросил Дамиан, с трудом сдерживая тошноту.

– Уж лучше так, чем позволить ему жадно вылизывать тебе задницу, Преподобный, – сухо проговорила Симона и вышла из пентаграммы. Зрелище было не из приятных: бывший принц Пратна облепил старуху своими скользкими внутренностями и принялся загребать языком содержимое ее разрезанного кишечника. Симона отвела глаза, но она все равно слышала смачное чавканье и чувствовала омерзительный запах, который шел от фи красу в его возбуждении. – Нам вовсе не обязательно здесь оставаться, – сказала она. – В данном случае не требуется наблюдать. Магический круг не даст нашему другу сбежать. А мы пока можем спуститься вниз, в ресторан.

На экране спасатели‑бурундуки что‑то трещали писклявыми голосами. Дамиан сосредоточенно пялился в телевизор.

– Пойдем, – сказала Симона. – Ты уже это видел. Это повторный показ.

И тут они оба услышали вопль. Это был голос принца Пратны. Будь ты проклят, будь ты проклят, даже в смерти ты не даешь мне покоя, чудовище, мерзостное дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо...

Симона резко обернулась. Из зеркальной столешницы высунулась рука. Бледная рука немертвого мальчика.

– Как ты посмел?! – закричала Симона духу из зеркала. Рука схватила миссис Битс за волосы и стала тянуть ее вниз – в зеркало.

– Будь ты проклят! – вопила Симона, но в круг войти не решалась. Там она стала бы уязвимой. Дрожа от бессильной злости, она наблюдала за тем, как тело медленно погружается в Зазеркалье. Бывший принц Пратна вцепился в ускользающую добычу языком и всеми внутренностями, пытаясь ее удержать. Но тут тело дернули с той стороны – с такой силой, что чудовищная голова без туловища свалилась со столика.

– Дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо, – завопил бывший принц Пратна в ярости неутоленного голода. Он извивался и корчился, брызжа слюной. Выпученные глаза закатились. Кончик его языка застрял в зеркале. Чудовище выло и билось обрубком шеи о край стола.

Тело миссис Битс почти целиком погрузилось в зеркало. Наружу торчала только левая ступня в сетке синих набухших вен. Грязный ноготь большого пальца указывал в потолок.