В данный момент этот мальчик беседует с полицейским.

– Да, сэр. Моя фамилия Галлахер. Меня очень долго здесь не было. Я жил в другом месте. Я до сих пор удивляюсь, что мне предложили эту работу... Да, сэр, я вытащил миссис Битс из горящего дома... Нет, я не знаю, как начался пожар... Они пользовались керосиновыми лампами... у них электричество отключили. Вот, может быть...

– Как это ужасно, – сказал полицейский, не переставая писать у себя в блокноте. – Хорошо бы они там нашли ее обезболивающие таблетки. Если, конечно, все не сгорело. У нее со спиной очень плохо. И куда ей теперь? У нее есть сестра во Флориде... я ее уже лет двадцать не видел... живет в приморском городке Бока‑Бланка.

Тот самый город, где был последний концерт Тимми Валентайна.

Это все музыканты... как их там, рокеры. Как‑то они с этим связаны. Что там вчера бормотала Шеннон, когда заявилась домой на рассвете? Теперь я с Тимми и буду жить вечно.

Проклятые сатанисты.

Господи, как же я отвратительно выгляжу. Смотреть противно. Вот оно – зеркало. Вы посмотрите на это чучело. Просто старуха. А ведь мне всего шестьдесят два. А выгляжу старше на двадцать лет. И что меня дернуло пить, когда умер Дэн? Не пила бы как лошадь и выглядела бы приличнее.

Эти проклятые сатанисты. Заморочили девочке голову. Моя ошибка. Не надо мне было ей разрешать работать в этом отеле. И надо было уехать из Паводка – сразу после пожара в Узле... было же ясно, что теперь все покатится под откос. Города, выгорающие без причины, какие‑то жуткие россказни очевидцев, которые видели бог знает что... и теперь еще эти киношники... понаехали тут... будить призраки прошлого. И вот, пожалуйста – разбудили. Они забрали ее Шеннон... прямо в объятия тьмы. Узел был проклят, и теперь это проклятие распространилось и на Паводок тоже. Мы все катимся в бездну, и спасения нет... все мы, кто помнит ту ночь пожара...

Она вдруг поняла, что плачет. Тихонько, чтобы никто не видел. Впрочем, никто на нее и не смотрел. А если бы даже смотрел, то не стал бы ее осуждать. В конце концов она старая женщина и вольна плакать, если ей хочется. Она плакала, а этот мальчик‑индеец и полицейский продолжали говорить о ней, словно ее и не было рядом, словно она не сидела здесь, в том же фойе... они все говорили, и говорили, и говорили. Она закрыла лицо руками.

А потом кто‑то прикоснулся к ее рукам.

– Не плачьте, мэм, – сказал тихий голос. Такой ласковый. Такой знакомый.

Он убрал ее руки с лица, и она подняла глаза на джентльмена, чей голос звучал с таким искренним сочувствием. Это было настоящее чудо. Она не верила своим глазам.

Перед ней стоял Дамиан Питерс.

– Я вас видела по телевизору, – сказала она. – О, вы посланник небесный. Ангел Господень.

Питер коротко хохотнул.

– Да, иногда меня так называют, – сказал он. – Но я стараюсь не впадать в грех гордыни.

– О Господи, это правда вы? А я думала, вы пришли забрать меня на небеса.

– О, стать ангелом смерти, миссис... э‑э...

– Битс.

– Это была бы большая честь. Но нет, я всего лишь скромный странствующий проповедник. Приятно с вами познакомиться. И мне больно видеть, как вы горюете.

– Мне уже легче, – сказала она.

– Может, поднимемся ко мне в номер и... – тут он ей подмигнул, своим «фирменным подмигиванием», которое постоянно использовал в своих трансляциях, – ...выпьем чего‑нибудь освежающего? Все будет очень прилично, я вас уверяю, поскольку мы будем там не одни, а с.