– Пойдемте, мисси Битс. Здесь нельзя оставаться!

– Кроме нее, у меня не было никого. В ней была вся моя жизнь.

– Да... да... пойдемте! – Он подхватил ее на руки. Она почти ничего не весила.

– Отпусти меня! У меня ничего уже не осталось... только сплошная боль... Я не хочу никуда уходить!

– Миссис Битс... – Дым уже проник в гостиную. Она закашлялась. Она билась и дергалась, пытаясь вырваться.

– И не надо мне «миссис битсать», дикий индейский мальчишка... я знаю, что ты лишил девственности мою дочь... всегда знала. Так что убери руки. Вы, молодежь, все одинаковые. Не чтите отцов своих и норовите цапнуть за руку, которая вас кормит.

– Миссис Битс... – Что нужно сказать, чтобы вытащить ее из дома?! – Миссис Битс, самоубийство – это смертный грех! Если вы сейчас не позволите мне спасти вам жизнь, вы будете вечно гореть в аду! – Похоже, она испугалась. В первый раз – по‑настоящему. Она обняла его за шею и позволила ему вынести ее из дома. Огонь уже перебрался в гостиную, сухие обои занялись мгновенно. Пи‑Джей подбежал к машине, распахнул дверцу и поднял сиденье, так что миссис Битс смогла сесть сзади. Из динамиков лилась Девятая симфония Малера – музыка о смирении и смерти. Леди Хит сидела с закрытыми глазами, погруженная в медитацию.

Она открыла глаза.

– Она... она...

– Теперь уже мертвая. А это – ее мама.

– Она превратилась в...

– Да.

– Давай уедем отсюда быстрее... пожалуйста.

– Дом сгорит, – сказал Пи‑Джей. – Нам надо доехать до магазина и вызвать пожарных. Но им ехать из Оксвиля, так что они доберутся не скоро.

Он завел двигатель, и они поехали вниз по холму. Пи‑Джей не оглядывался. Но в зеркале заднего вида он видел отблески пламени. И миссис Битс. Она сидела, раскачиваясь взад‑вперед, в полной прострации.

И как же она теперь? – подумал Пи‑Джей. Куда ей теперь идти? Может быть, надо было послушать ее и дать ей умереть, как она хотела. Индейцы всегда так и делают... позволяют своим старикам самим выбирать время, когда уйти... но миссис Битс этого бы не поняла. А вот адский огонь и вечное проклятие – это она понимала. Но, может быть, это одно и то же.

Он прибавил звук. Сделал музыку громче.

И еще громче.

* * *

• зеркала •

Павильоны для внутренних съемок установили всего в паре сотен ярдов от последнего сгоревшего дома на окраине Узла. Со стоянки, куда Петра поставила автомобиль, была очень четко видна граница... с одной стороны – выжженное пепелище с черными остовами домов, с другой – буйная зелень. Как будто сама земля, на которой когда‑то стоял Узел, приняла обет никогда больше не плодоносить. Как будто землю засыпали солью – как это сделали римляне с Карфагеном. И поклялись, что это место навечно останется бесплодным. Петре даже стало слегка жутковато – как будто стоишь на границе двух разных миров. С одной стороны – настоящий Узел, мертвый уже навсегда. С другой – иллюзорный Узел, уже готовый к тому, чтобы воплотиться в жизнь на пленке.

Сами съемочные павильоны представляли собой безобразные бетонные коробки. Охранник на входе сверился со списком «допущенных» и только тогда пропустил Петру внутрь. В огромном фойе все сотрясалось от грохота молотков и дрелей. Какая‑то женщина с панковской прической и в обтягивающих кожаных штанах окликнула Петру:

– Петра Шилох! Вы же Петра Шилох, да? – Явный нью‑йоркский акцент.

– Да. – Она сдержанно улыбнулась. Мимо прошли рабочие. Еще трое рабочих сосредоточенно красили деревянные стены «под камень».