– Да, миссис Битс.

Она отвернулась и принялась бормотать себе под нос «Отче наш» на латыни.

Пи‑Джей вошел в дом. Весь пол в коридоре завален каким‑то мусором. На стене – картина. Юный Иисус поучает старейшин в Храме. Над камином – еще картина. Тайная Вечеря. А когда Пи‑Джей повернулся в сторону кухни, он с удивлением обнаружил свою собственную работу. Набросок угольным карандашом. Портрет Шеннон, который он сделал еще тогда, в школе. Широкая открытая улыбка, челка лезет в глаза. Рисунок был в деревянной рамочке и висел над дверью в кухню. В доме было как‑то сумрачно. Горела только одна керосиновая лампа. Пи‑Джей припомнил, что у Битсов и раньше частенько отключали электричество.

– Шеннон? – позвал он, а потом вспомнил, где ее комната. Справа от камина. Двери нет, только занавеска из бусинок. Зеленых бусинок. В комнате не было света, поэтому Пи‑Джей прихватил с собой керосиновую лампу.

Занавески на окне были плотно задернуты. Пи‑Джей поставил лампу на тумбочку у кровати. Оранжевое пламя плясало и дергалось. Шеннон лежала в кровати. Голая. Наполовину прикрытая пестрым лоскутным одеялом.

– Шеннон? Шеннон, с тобой все нормально?

И вдруг он понял, что все бесполезно. Ее сон был сном несмерти. Он это видел. Она не дышала. В комнате пахло гнилью и разложением. Он присел на кровать рядом с ней. Ему не было страшно. Пока еще – нет. Был еще день. Она не проснется до сумерек.

Он прикоснулся к ее щеке. К ее губам. В уголках ее рта запеклась кровь. Интересно, подумал он, а почему она до сих пор не убила мать? Но потом вспомнил крестик на шее у Мамы Битс. На комоде стояло большое распятие. Оно было закрыто шерстяным платком, но край перекладины и рука, прибитая гвоздем, торчали из‑под серой ткани.

Да, она стала вампиром. Все признаки налицо. То, как она неподвижно лежит. Кровь – и не только у нее на губах, но и под ногтями, на кончиках пальцев. Закрытое распятие. Задернутые занавески.

«Мне придется ее убить», – подумал он.

Он вспомнил тот день, когда он был в этой комнате в последний раз. Все именно здесь и случилось, да? Или на заднем сиденье «мустанга» Эрба Филпотта? Господи, он уже и не помнит. Кажется, он забрался в окно. Да, Мамы Битс не было в городе – она уехала играть в бинго в Оксвиль. Он не был готов к тому, что случилось. И она тоже была не готова. Хорошо еще, что она не забеременела. Он вспомнил: она просто лежала тут, на кровати, и почти не шевелилась, а комнату освещал только свет полной луны, отраженный от снега за окном. Он чего только не делал, чтобы ее возбудить, ласкал, целовал, облизывал где только можно, но гормоны все‑таки взяли свое, и он засунул в нее свой член, хотя у нее там все было сухо, и принялся двигать тазом, очень надеясь, что он не делает ей больно, а потом он взглянул на ее лицо и увидел, что из ее крепко зажмуренных глаз текут слезы, и сразу же кончил – слишком рано, – вытащил из нее свою штуку – слишком поспешно – и увидел кровь, серебристо‑черную в лунном свете.

– Прости, – прошептал он и сел, свесив ноги с кровати. Сгорбился, глядя в пол. И тогда она протянула руку и легонько коснулась его бедра.

– Все хорошо. Я сама хотела. А то достало уже вечно слушать про грех и не знать, что это такое. Какой он на вкус. – Потом она положила голову ему на колени и попробовала его грех на вкус. Медленно, очень медленно провела языком по его головке и взяла в рот. Она ничего не умела. Пару раз она больно его прикусила, и он ей сказал, чтобы она втянула губы – чтобы не царапать его зубами. А потом все стало просто замечательно – он себя чувствовал властелином мира, а не каким‑то изгоем, сиротой‑полукровкой из сгоревшего города, с которым никто даже не разговаривает в школе...

Или все‑таки это случилось на заднем сиденье «мустанга»?

Вот бы спросить – но теперь у нее не спросишь.