– Это фантастика, да?

– Нет... инопланетяне... это как бы метафора его отчужденности. Они не настоящие, нереальные. Как отражение в зеркале. Это – двухмерные образы самого мальчика.

– Круто. Но только...

– Что?

– Отражение в зеркале – оно реально.

– Я знаю, – сказал Брайен. Только теперь Эйнджел заметил, что все зеркала в трейлере перевернуты лицевой стороной к стене.

Он проговорил едва слышно:

– Моя мама творит со мной мерзкие вещи. Мне кажется, она кормится от меня, как вампир – пьет мою душу. – Ему стало немного неловко, что он не нашел своих слов, а процитировал песню Тимми, но это получилось случайно. Само собой. Песни Тимми Валентайна теперь постоянно вертелись у него в голове.

– Какие мерзкие вещи, Эйнджел? – Брайен закрыл крышку ноутбука. Он повернулся к Эйнджелу и посмотрел ему прямо в глаза, как редко делают взрослые. Потому что считают, что с детьми не о чем поговорить серьезно.

– Ну... – Эйнджел опустил глаза в пол. Потом встал и подошел к холодильнику, чтобы взять воды. – Мерзкие вещи, плохие. Но она говорит, что это все потому, что она меня любит. Что я ей нужен. И я знаю, я ей нужен. Я – единственный, кто разбирается, какие ей надо давать таблетки, по сколько штук и по сколько раз в день.

– Но вы с ней очень близки.

– Иногда я ее слышу, если она в другой комнате. Или вообще не дома. Когда‑то у меня был брат. Близнец. Мы похоронили его на холме. Его звали Эррол. Как Эррол Флинн.

– Правда? Вы его сами похоронили? А как он умер?

– Я не знаю, – резко проговорил Эйнджел.

– Ты как‑то странно о нем говоришь. Может быть, ты его просто придумал?

– Я же вроде уже не маленький. Это маленькие детишки придумывают себе воображаемых друзей, чтобы было не так одиноко.

– Понял, отвял.

– Расскажи лучше про новую сцену.

– Ага. – Брайен снова открыл ноутбук и нашел нужный файл. – Это сцена из снов. Ты и красивая дочка сумасшедшего ученого – вы вместе кормите гориллу в клетке. Девочка очень красивая и одета во все красное. Вы открываете клетку, и горилла вырывается наружу. Она бросается на вас, вы бежите, она бежит следом за вами по длинным запутанным лестницам – в доме, построенном в форме буквы L. Девочка забегает в ванную и запирается там. Ты подходишь к роялю – белый концертный рояль – из‑под паркета сочится туман – и садишься играть. Горилла колотит в дверь с той стороны – в замедленной съемке, – а ты играешь, так отрешенно, как будто ты вообще не в этом мире, – а пока ты играешь, девочка в ванной все так же истошно кричит – тут будет еще крупный план: из‑под двери сочится свет – а ты все играешь, и с каждой нотой твоя музыка становится все более неземной, все более холодной и жестокой. Как будто бездушной.

Эйнджел надолго задумался. Когда‑то ему приснился похожий сон. Он играл в фа‑диезе – в поп‑музыке никогда не используют эту тональность, потому что она слишком сложная для исполнения; если играть на гитаре, то приходится выворачивать пальцы под невообразимым углом, а если на клавишных – то руки ходят, как крабы; это музыка разума, а не сердца. И в том сне была женщина в ванной, только он думал, что это мама. И обезьяна карабкалась вверх по лестнице – громадная, как Кинг‑Конг. У обезьяны было лицо Эррола, мое лицо... и тут он вспомнил другие фрагменты сна, обрывочные картинки.