– Вот и славно. – Габриэла убрала документ в сумку и отдала Марджори таблетки. После этого она сразу ушла. Мать Эйнджела захлопнула дверь.

Симона решила, что действовать надо сразу. Но сначала она прошептала молитву Шипе‑Тотеку, освежеванному богу, которого христиане называют Иисусом. Она призывала силу, проистекающую из боли, которую человек причиняет себе сам. Достала из сумки толстую булавку и аккуратно проткнула левую ладонь, так что булавка прошла насквозь через хрящ, но не задела кость. Потом повторила ту же процедуру на правой ладони и убрала булавку обратно в сумку. Потом подошла к двери трейлера Эйнджела Тодда, выставила ладони вперед и отпечатала на двери кровавые стигматы. Кровь за кровь, подумала она.

Она прошептала высоким тоненьким голоском, подражая голосу ребенка:

– Миссис Тодд... миссис Тодд...

Начертила на двери два круга окровавленными руками.

Повторила слова силы на пяти мертвых языках и на пяти живых. Пять – число темной магии. Потом она надавила на дверь руками, открывая ее силой мысли. Дверь открылась.

Миссис Тодд лежала на красной виниловой койке. Держала в руках бокал с каким‑то кроваво‑красным пойлом и пластмассовой палочкой для коктейлей с вишнево‑красным сердечком на кончике. Телевизор работал на полную громкость. Очередная серия «Дней нашей жизни». Радио тоже играло – режущим слух контрапунктом. Какое‑то кантри. Но миссис Тодд не обращала внимания ни на радио, ни на телевизор.

– Кто вы? – спросила она. Но когда Симона молча шагнула к ней и присела рядом, она как будто ее узнала. – О да. Я вас, кажется, знаю. Только не помню откуда.

Симона прикоснулась к ее руке, так чтобы слегка измазать ее своей кровью.

– Как у вас дела с сыном?

Марджори Тодд тут же расплакалась. Зрелище было не из приятных. Опухшие глаза, сопли из носа... да в жертвенной черепахе и то больше силы, чем в этом жалком создании.

– Расскажите мне, – мягко проговорила Симона.

– Он... он меня больше не уважает. Совсем. И не слушает. Я не знаю... мне кажется, у него теперь есть кто‑то другой. Кого он слушает, а меня не слушает. Мы с ним очень близки, понимаете. Самые близкие люди. Раньше у нас бывали такие моменты, когда мы с ним были как одно существо, понимали друг друга без слов. Всегда знали, что нужно другому. А теперь... когда он получил эту роль, стал зарабатывать самостоятельно... его как подменили. Он меня больше не слушает. Насмехается надо мной, называет меня наркоманкой. Но это не так.

– Конечно, не так, – проговорила Симона и протянула левую руку над питьем Марджори. Напрягла ладонь. Три капли крови упали в бокал с «Кровавой Мэри».

– И эта агент... орет на меня, словно я не человек, а какой‑то мусор... а ведь я его мать, я ему жизнь подарила.

– Хотите, чтобы все стало по‑прежнему? – Симона взяла в ладони лицо Марджори. Кровь уже начинала сворачиваться, но была все еще сильной. Она заглянула в глаза этой женщины и не дала ей отвести взгляд.

– Да, – с тоской проговорила Марджори, – но...

– Скоро все станет как раньше. И даже лучше. Я обещаю. – Симона погладила женщину по волосам. – Сын к вам вернется. И станет вам больше чем сыном. Я обещаю.

– Так хорошо. Так спокойно. Сделайте так еще раз.

– Со мной вы можете говорить обо всем. Мы обе – женщины, правда? Нам надо держаться всем вместе. В женственности есть великая сила – древняя сила, недоступная для мужчин.

– Что это значит?

– Обязательно посмотрите сегодня проповедь Дамиана Питерса, – сказала Симона. – Там специально для вас будет важное сообщение.

Глаза у Марджори забегали, как у испуганной белки.