– Эйнджел?

...император рыдает у статуи мертвого мальчика... художник вскрывает вены, и черный кот пьет его кровь... а потом... огонь огонь огонь огонь...

Этого не было в моем сне. Это кто‑то другой пытается влезть мне в сознание. Но я не позволю ему захватить мой разум, потому что я – все еще я. Все еще я.

* * *

• гроза •

Опять прогремел гром. Голос тьмы. Это хорошо. Симона вышла из леса на парковочную площадку с рядами трейлеров. Прошла незамеченной в толпе плотников, ассистентов, статистов и всяческих прихлебателей. Кто‑то был занят делом, кто‑то просто слонялся туда‑сюда, кто‑то ел, кто‑то пил кофе, кто‑то болтал с приятелями. Если кто‑то ее и заметил, то не обратил внимания – раз она здесь, значит, так надо: Она укрыла себя иллюзией. Она была краешком тени от трейлера, тенью от грозовых туч, тенью от тени кого‑то из этих людей.

Она стояла в сторонке и наблюдала. Вот трейлер с табличкой: МИСТЕР ТОДД. Но она знала, что Эйнджела там нет. Какая‑то испанка, в ярком кричащем костюме и с очень тщательно уложенной прической, стучала в дверь.

– Это Габриэла, – кричала она. – Марджори, Марджори...

Симона подобралась ближе. Дверь открылась. На пороге стояла мать Эйнджела. На ней была полупрозрачная ночная рубашка, сквозь которую просвечивала обвисшая грудь. На лице – преждевременные морщины. На всклокоченных жиденьких волосах виднелись следы полусмывшейся краски.

– Да? – сказала она. Как будто спала на ходу.

– Это я. Габриэла Муньос. Вы меня помните? Я агент вашего сына. – Отвращение на лице Габриэлы было настолько явным, что его просто нельзя было не заметить. – У нас проблемы. То есть у вас проблемы. Вас не хотят больше видеть на съемках. Вы своим поведением всех утомили.

– Оставьте меня в покое. Вы не захватили мне синенькие таблетки? А то у меня синие кончились.

– Послушайте, в интересах дела...

– Убирайтесь к чертям, Габриэла. Ну, разве что вы принесли таблетки.

– Послушайте, Марджори. И слушайте очень внимательно, иначе вы вообще все потеряете – и таблетки, и «порше», и номер в отеле, и свой жирный кусок в размере двадцати пяти процентов от доходов Эйнджела...

– Все потеряю?

– Да.

Симона увидела, как мать Эйнджела тяжело сглотнула. Жадность – вот ее главная слабость, это было очевидно. Но было в ней что‑то еще – что‑то темное. Эта женщина до сих пор не нашла в себе сил перерезать невидимую пуповину, что соединяла ее с ее сыном. И эта связь, эта слабость пожирали ее заживо.

И делали легкой добычей.

– Мы можем прийти к компромиссу, – сказала Габриэла. – Вы остаетесь в отеле и подписываете бумагу, что теперь его опекуном на съемках буду я.

– Но вы же его агент... как‑то это нехорошо получится. – Она забрала у Габриэлы подготовленный документ. – Пусть кто‑то другой будет опекуном...

– Кто другой?

– Я не знаю.

– Вот... я вам принесла ваши синие таблетки. – Габриэла на секунду достала из сумочки пузырек с таблетками и тут же его убрала. – Но сначала подпишите бумагу.

Симона разглядела голодный и алчный блеск в глазах матери Эйнджела. Да, соблазнить ее будет нетрудно. Проще простого, на самом деле. Марджори Тодд подписала бумагу.

– Вот и славно.