Сегодня я буду не проповедником, поучающим неразумных. Сегодня я буду одним из вас. Вам всем известно о так называемых скандалах, в которых фигурирует мое имя. Вам всем известно, что Сатана может принять любой облик – от репортера «National Enquirer» до инспектора Службы внутренних доходов.

Но я скажу вам всю правду, Божью истину, благословенное слово Его.

Правда! Только правда! И ничего, кроме правды!

Любой ценой.

Любой болью.

Давайте все вместе помолимся... и если вас тронуло слово Божье, наш контактный телефон пойдет бегущей строкой в нижней части экрана... принимаем кредитные карточки Visa и Master Card.

Отче наш...

* * *

• память: 130 н.э. •

Снаружи императорского шатра женщины воют, оплакивая Таммуза. В палатке начальника хора мальчики‑певчие репетируют «Царя Эдипа». Это будет великая погребальная песнь Антиною и посвящение новому городу, который будет основан здесь, на этом самом месте, по велению Цезаря, – городу, который получит название Антиноаполис.

Днем мальчик‑вампир, который теперь носит имя Лизандр, спит, зарывшись в песчаную дюну в двух шагах от оазиса, – спит, сжимая в руках горсть пепла Помпеи. Он не знает, зачем ему эта горстка родной земли, но какой‑то глубинный инстинкт подсказывает ему, что ее нужно хранить как зеницу ока.

По ночам он дожидается темноты. Пока тот кельтский мальчик, Клаэлин, не заснет у ног императора. И тогда он входит в пурпурный шатер и играет на лире. Неизбывное горе заразило Адриана бессонницей: он читает классические сочинения при свете масляной лампы, ища утешения в знакомых словах древних философов и поэтов – Гомера, Алкея, Платона.

Он поет песни, которые выучил еще до того, как его обратили. Он поет на греческом, который уже кажется архаичным, хотя с той поры сменилось лишь два или три поколения. Слова песен – еще древнее. Никто уже и не помнит, как они звучали изначально. Но они по‑прежнему красивы:

Мое сердце дрожит от любви,

Как дуб под порывами горного ветра...

– Сапфо – моя любимая поэтесса, – говорит император и отпивает глоток неразбавленного вина, в котором он топит свою печаль. – Но что знаешь о любви ты, Антиной... ты, такой юный. Ты – как пустой сосуд. Прежде надо дождаться, чтобы в тебя перелили вино – а потом его уже будут брать у тебя. И в любви точно так же. Сначала любят тебя – за твои юность и красоту, а потом любишь ты – когда годы берут свое, и твоя красота увядает. Сначала берешь, а потом отдаешь.

– Да, Цезарь, – отвечает Лизандр, не желая напоминать императору, что он никакой не Антиной, и умалчивая о том, что на самом деле он значительно старше, чем сам Адриан. И он по‑прежнему отдает любовь. Живого – его не успели наполнить; умерший, но не мертвый – он остается пустым.

– Как хорошо, что ты приходишь ко мне. Хотя положенные три дня скорби еще не прошли, – говорит Адриан. – Мне было так одиноко. Я знаю, теперь мне нельзя к тебе прикасаться. По крайней мере не так, как раньше. Теперь ты принадлежишь Гадесу. Удивительно даже, что он позволяет мне видеть тебя.

– Я не тот, за кого ты меня принимаешь, – говорит Лизандр, зная, что Адриан все равно ему не поверит. – Расскажи мне о нем. Об Антиное. Как он умер?

– Он бросился в реку, – говорит Адриан.

– Он был несчастлив своей судьбой, хотя он был возлюбленным императора? Или он был тяжко болен и отчаялся найти исцеление?

– Нет, нет, нет... это я был тяжко болен... я по‑прежнему болен... и моя империя тоже.

– Расскажи мне о нем.

– Знаешь, кто такие христиане?

– Нет, Цезарь.