Представление «Царя Эдипа» начинается поздно вечером. Цезарь сидит, погруженный в печаль и сумрак. Лизандр, обратившись туманом, истекает наружу из запечатанного саркофага и садится, никем не замеченный, у ног императора. Он принимает обличье создания тьмы. Сейчас это ворон. Его тревожат повязки на запястьях у Цезаря. Вскоре показывается и кровь. Но такой малости вряд ли достаточно, чтобы утолить голод.

Представление проходит при свете сотни факелов. Зрителей почти нет – как это может быть? Антиноаполис – это всего лишь идея в голове у императора. За деревянным помостом, обозначающим костяк будущего настоящего театра, виднеются пальмовые деревья, а за деревьями – песчаные дюны. Ветер пустыни несет прохладу. Оркестра не видно, он скрыт в глубокой тени.

Актеры играют тускло, без блеска. Деревянные маски нелепо гротескны. В Помпеях все было не так. Времена изменились. В Египте естественные пропорции эллинического искусства преувеличены до абсурда. Мальчики‑хористы поют свои партии пронзительными и надрывными голосами. Наверное, считается, что такое пение должно пробуждать страсть и страх. Но вместо высокой трагедии Софокла получается пафосная истерика, и последние строчки отзываются в сердце Лизандра горькой иронией:

Значит, смертным надо помнить о последнем

нашем дне,

И назвать счастливым можно, очевидно, лишь

того, Кто достиг предела жизни, в ней несчастий

не познав.

Если бы поэт знал... если бы он вкусил смерти прежде, чем написать эти строки, он бы понял, что превыше горечи жизни – горечь вечности.

Цезарь требует еще вина. Опасаясь быть обнаруженным, мальчик‑вампир снова меняет обличье и вливается в пляску теней от дрожащих факелов, стоящих по четырем углам трона.

Теперь он – черная кошка. Обдирает когтями золотые нити на пурпурной императорской мантии. Забирается на плечо к богу. Представление подходит к концу. Дочь Эдипа, юная Антигона, уводит отца, который сам себя ослепил, хор направляется следом за ними в медленном танце, не радостном, но и не скорбном. Этот запутанный сложный танец представляет всевластие мойры, закона судьбы, который не в силах нарушить ни боги, ни смертные. Черная кошка легонько прикусывает императору ухо. Слизывает кровь шершавым язычком. Цезарь вздыхает.

– Антиной тоже так делал, – говорит он, и, кажется, в первый раз в его воспоминаниях Антиной обретает человеческие черты.

На них никто не смотрит. Мальчик‑вампир вновь принимает обличье человека.

– Тебе надо как следует отдохнуть, – говорит император. – Завтра мы явим им чудо.

– Я восстану из мертвых?

– Да.

– Ты действительно веришь, что я – Антиной, который воскрес и стал богом?

– Послушай, Лизандр. Когда я увидел тебя в первый раз, – Цезарь понижает голос, чтобы его не услышали факельщики у трона, – когда я увидел тебя в первый раз, я преисполнился безумной надежды. Теперь я знаю, что ты – не он. Но мы должны явить людям чудо. Ты бы видел его лицо, когда он мне говорил, чтобы я ни о чем не тревожился, что все будет хорошо, что он утолит мою боль и печаль, а вместе с ними – и муки моей разделенной империи. Он был ребенком с простой детской верой в чудеса. Но ты – не ребенок, я знаю. Твои глаза. Они выдают твой истинный возраст. Антиной бросился в Нил и показал мне, что я – всего‑навсего император, а он – мальчик, который может стать богом, спасителем, верховной жертвой. О, но он не всегда был таким серьезным! Он меня часто смешил; с ним я смеялся по‑детски. Он умел осветить даже самые темные и унылые мгновения. И ради него я сделаю так, что чудо случится. Завтра, на третий день, Таммуз восстанет из мертвых. И не важно, что ты – не он. Для тех, кто творит чудеса, чудеса – никакие не чудеса, а результат тщательной подготовки и ловкости рук.