– Долгие лета, царь, – сказала она, преклонив колени перед актером в глубокой отключке.

– А это действительно необходимо? – спросил Дамиан. – Я хочу сказать, эти шаманские выкрутасы, они, конечно, впечатляют непосвященного зрителя, но тут все свои...

– Посерьезней, пожалуйста! – оборвала его Симона. – Мы не в игрушки играем! Не забывай, наш ритуал – посвящение богу Осирису, который умер и возродился! Посвящение Таммузу и Адонису! Да тому же Иисусу, последнему из вереницы богов‑царей, начало которой теряется в плотных туманах времени!

Она достала ритуальный кинжал и выпотрошила актера, аккуратно вспоров ему живот. Дымящиеся внутренности она бросила в круг. Пока фи красу насыщался, она взяла бронзовый лабрис, церемониальный боевой топор, который использовали жрицы Луны Древнего Крита, и разрубила тело актера на тринадцать частей. Крова залила ее золотой плащ, легла алыми брызгами на лицо. Она оставалась бесстрастной, а Дамиан весь позеленел, как будто его сейчас вырвет. Она раскидала окровавленные куски на разложенные мусорные пакеты, и Жак молча обошел круг, завязывая пакеты и вытирая кровь губкой. Когда губка набухла, он выкинул ее в мусорку, не выжимая. В комнате была жуткая, какая‑то даже потусторонняя тишина, нарушаемая лишь громким чавканьем фи красу. Последней Жак подобрал голову. Взмахнул отрубленной головой, так чтобы кровь из обрубка шеи окатила Симону и Дамиана. Симона даже не поморщилась. Кровь у нее на губах была теплой. У нее был вкус жизни – не смерти.

– Долгие лета, Осирис, да будет царствие твое вечным, – сказала Симона.

Потом она молча сняла с себя жреческий плащ и облачилась в траурные одежды для следующей части обряда – скорби по умершему царю. Теперь плащ был черным, без единого украшения. Она заранее изорвала его в лохмотья, чтобы сберечь время.

– Царь умер, – сказала она и залилась слезами. И в этих слезах не было лицемерия и фальши. Как и все, что происходило из ее темной магии, эти слезы питались глубинной истинной у нее в душе, из детских травм и потерь, спрятанных глубоко в подсознании. Может быть, она думала о своем отце. Но у нее, разумеется, не было никакого отца. Биологически – да. Может быть. Но такие женщины, как она, рождаются от западного ветра, когда необузданные кобылицы тьмы, имя которым – кошмары, мчатся во весь опор к царству мертвых. Она плакала, собирая слезы в хрустальный пузырек. Потом она обошла круг и окропила своими слезами все мусорные мешки – по капельке на каждый кусок разрубленного тела.

– Ну вот, – сказала она. – Все компоненты у нас присутствуют. Теперь нам надо снести материал в машину. Надеюсь, мальчики, вы мне поможете... и, я вас очень прошу, постарайтесь вести себя как ни в чем не бывало...

– В жизни не слышал ничего более нелепого, – сказал Дамиан.

– Оставь при себе свой сарказм, – огрызнулась Симона. – Нам еще надо закончить с матерью Эйнджела... она ждет тебя у себя в трейлере.

* * *

• поиск видений •

Вечером накануне: белый «порше» припаркован в тени большого дерева. Леди Хит наблюдает за тем, как Пи‑Джей сооружает шалаш из камней и веток. В какой‑то момент она задремала, прислонив голову к переднему бамперу. Это был сон без сновидений. Ее убаюкала музыка ночи: музыка, которую она услышала в первый раз, но все равно знакомая и родная, как колыбельная, которую няня пела ей в детстве. Давным‑давно. Еще до того, как ее отправили учиться в Америку.

На рассвете: он разбудил ее поцелуем, взял за руку и отвел в свой шалаш.