На рассвете: он разбудил ее поцелуем, взял за руку и отвел в свой шалаш. Это было похоже на сауну: горячие камни дымились паром, пахло горькими травами.

Он сказал:

– Что‑то случится. Уже очень скоро. Что‑то страшное и нехорошее. Я хочу отвести тебя в страну духов. Когда ты вернешься, ты будешь знать многие тайны. Я хочу, чтобы ты побывала там, прежде чем ты столкнешься со своим дедом.

Она доверяла ему безраздельно. Она сняла с себя всю одежду и уселась в позе хатамаак, хорошо ей знакомой по буддистским медитациям.

– Мне надо прочитать мантру? – спросила она.

– Если хочешь. Я думаю, эта парная – она экуменистическая.

Сам Пи‑Джей был только в джинсах. Он распустил свои длинные волосы, и они рассыпались по плечам, как черный капюшон.

Она закрыла глаза и почувствовала, как жар проникает под кожу. Этот жар исходил от нагретых камней, но не только. Он исходил из самого сердца мира. И от этого жара разгорался огонь у нее внутри. Она не знала, сколько она просидела вот так – ей казалось, прошли века. Но дрожь тревоги у нее в душе постепенно прошла, и она погрузилась в полный покой. Хотя ее глаза оставались закрытыми, теперь она могла видеть. В тишине она слышала каждый звук – даже мысли людей, даже звон жизней и смертей крошечных насекомых в летнем лесу.

Она почувствовала, как Пи‑Джей взял ее за руку.

Она открыла глаза и увидела, что она вышла из тела, а Пи‑Джей, держащий ее за руку, – это не Пи‑Джей, который оберегает ее посреди клубящегося пара. Пи‑Джей, который вел ее за собой по невидимой лестнице в небо, был женщиной. На ней было платье из шкуры оленя, и у нее были тяжелые груди, и пахло от нее, как пахнет от женщины, и разноцветные бусины в волосах тихо позвякивали на ветру. Ее лицо было озарено солнцем.

– Пойдем, – сказал Пи‑Джей. – Я по‑прежнему твой друг, но теперь я еще и ма'айпотс, священный муж, который и жена тоже. Я хочу показать тебе мир, пока не грянула буря. Тебе надо увидеть его сейчас, потому что, когда буря уляжется, мир может стать совершенно другим. Вполне может так получиться, что ты его не узнаешь.

Следом за ним она поднималась в небо. Теперь их обволакивали облака. Рука об руку они парили в высоких ветрах. Под ними была гора. И два Узла: старый – заброшенный мертвый город, и новый – город иллюзий из обманных фасадов и декораций. И священный круг из камней, который они выкладывали вдвоем. В видении камни светились внутренним светом... что‑то они ей напоминали... ночные огни на взлетно‑посадочной полосе... она различала людей на съемочной площадке... они были маленькие, как куклы... они готовили сцену большого пожара, зажженного фанатиком‑пироманьяком.

А потом она увидела ягуара... дикого зверя... или это был автомобиль? Он обходил‑объезжал их священный круг. Периодически он останавливался, и из него выходила женщина в черном. Ее сопровождали прислужник и мужчина в царских одеждах. Каждый раз, когда они выходили, прислужник передавал женщине мешок. Откуда‑то леди Хит знала, что в этом мешке – мертвая плоть, которая еще недавно была живой... и она узнала женщину. Это была Симона Арлета.

Но как же она изменилась, Симона! Тогда, в пустыне Мохаве, вокруг нее не было этой ауры зла. Тогда она была обыкновенной женщиной – да, самой обыкновенной, хотя и злой, и себе на уме, и, подобно вампиру, питалась человеческими эмоциями: страхом, печалью, растерянностью. Теперь же Симона стала не просто женщиной. Она приняла на себя атрибуты тьмы – и стала актрисой в великой и вечной драме.

– На небесах идет битва, – тихо проговорила она. – Битва за власть над вселенной... добро и зло... свет и тьма... – Она помнила эти легенды еще из детства. Няня рассказывала ей на ночь такие сказки – когда она была маленькой девочкой лет семи‑восьми, – сказки из Рамаяны про странных мифических героев с непроизносимыми именами, которые были непохожи на обычных людей.