– Это та ведьма, – сказал Эйнджел. – Она была в студии в тот вечер, когда нас снимали на телевидении... она еще взорвалась.

Женщина злобно зыркнула на него.

Освобождение, сказал Тимми Валентайн.

В этот момент в студию ворвались Брайен и Петра.

Брайен закричал с порога:

– Остановите съемку! Здесь сумасшедшие! Они хотят нас убить!

Петра бросилась к Эйнджелу.

– Эйнджел, не бойся. Все будет хорошо, – сказала она. – Мы тебя защитим. Мы тебя им не дадим.

– Ты что, моя мама? Теперь ты моя мама? – тихо спросил Эйнджел. Ярость, скопившая в нем за годы, вскипела, готовая выплеснуться наружу. – А где моя настоящая мать? Снова валяется где‑нибудь пьяная? Или, может, ее уже нет? Лыжи отбросила?

Петра попыталась его обнять. Но он весь напрягся и отстранился. Хотя знал, что она его любит и что она ему нужна. Он был холодным и мертвым внутри. Как Эррол. Как Тимми.

– Гоните их всех, блядь, отсюда! – сказал Джонатан Бэр.

– Умолкни! – сказала старуха‑ведьма.

И вдруг начала раздеваться. У всех на глазах. Ничуть не смущаясь. Потом запустила руку себе во влагалище и достала какое‑то извивающееся существо, похожее на тритона. Положила его на ладонь, закричала:

– Мир обновится в крови! – и разорвала его чуть ли не надвое, словно старую тряпку. Кровь хлынула фонтаном. Эйнджел никогда не думал, что в такой мелкой тварюшке может быть столько крови. Кровь залила рояль, расплескалась по плексигласовому полу, забрызгала Бэру все лицо. А безумная ведьма продолжала твердить одно слово. Как мантру:

– Саламандра, саламандра, саламандра.

Брайен шагнул к ней. В руках он держал распятие и фляжку со святой водой. Когда он начал обрызгивать женщину водой, та зашлась громким смехом.

– И ты думал, ничтожный, что какая‑то святая вода сможет остановить разрушение и возрождение вселенной?!

Она швырнула в него саламандрой, которая вспыхнула на лету. Пламя было кроваво‑красным и очень ярким. Брайен попятился. Эйнджел почувствовал, как Петра взяла его за руку. Он понимал, что она хотела его успокоить. И это действительно было приятно. Но он все равно убрал руку.

Ведьма расхохоталась. Саламандра мгновенно прожарилась – как мышь в микроволновой печи. Оператор как будто сошел с ума: он лихорадочно разворачивал камеру то туда, то сюда, стараясь снять все. Сразу и одновременно. У него на руке повис клубок внутренностей саламандры, но он этого не заметил.

Отражения разбушевавшейся ведьмы бесновались в бликующих зеркалах – размахивали сморщенными руками, трясли головами, так что гривы седых волос бились о плечи, как белая буря. От нее исходил густой запах распаленного тела и женских секреций. Эйнджел узнал этот запах, потому что так пахло от мамы – и когда от нее так пахло, это значило, что она снова хочет его сожрать, изнасиловать, всосать обратно в свою утробу.

Господи, подумал Эйнджел, я помню, как Беки Слейд хотела потрогать меня, «где нельзя», но я ей не дал – потому что меня уже трогали там, где нельзя. Меня уже опозорили и испортили. И ему вдруг отчаянно захотелось взять Петру за руку... и заплакать. Заплакать, как плачут маленькие – горько и безутешно. Из‑за того, что было. И из‑за того, что будет сейчас... и из‑за того, что уже никогда не будет...

Когда‑нибудь ты придешь к Беки снова, ты слышишь? Когда станешь мужчиной.

Он сжал руку Петры.

– Нам на помощь уже идут, – сказала она.

Он не знал, можно ли верить ее словам. Не знал, спасет ли его эта помощь, о которой она говорит... может, она спасет мир, но для спасения мира кто‑нибудь обязательно должен умереть.