Саламандра рассыпалась на тысячу кусочков, и эти кусочки двигались и шевелились сами по себе. Как живые. Ползли, извиваясь, по ножкам рояля, по камере... словно ожившие капельки крови... крошечные алые саламандры... они корчились на лице режиссера и оператора... кто‑то из съемочной группы истошно орал.

А потом в павильон ворвались еще двое. Премкхитра и Пи‑Джей Галлахер, только Пи‑Джей почему‑то был женщиной.

– Симона, – сказал он с порога и пошел на нее в замысловатом танце. Да. Он танцевал – вихрь раскрашенных птичьих перьев, кожаной бахромы и разноцветных бус. Длинные черные волосы овевали лицо, словно подхваченные сильным ветром. Он танцевал, и крошечные саламандры осыпались пылью... растекались тусклыми кляксами по белому полированному дереву, превращались в подтеки давно засохшей крови...

– Симона, – сказал Пи‑Джей. – Я – священный муж, который и жена тоже, рожденный на заре мира, тот, кто однажды уже победил тебя в схватке – и победит опять... – И он запел странную песню, больше похожую на протяжные завывания ветра – высоким, как у ребенка, голосом.

Эйнджел вдруг подумал, что Пи‑Джей сейчас очень напоминает ту девочку, которая пробовалась на роль Тимми Валентайна. Он тоже полностью отрешился от своего пола. Он двигался, говорил и дышал, как женщина...

– Иногда побеждает свет, – сказала Симона Арлета, – а иногда – тьма. И у нас есть священный муж, который и жена тоже.

Дамиан Питерс отдал свою черную сумку и факел человеку, одетому как дворецкий. Потом с нарочитой неспешностью расстегнул воротничок и снял свою рясу. Аккуратно сложил ее и положил на пол. Под рясой не было ничего. Известный на всю страну телепроповедник предстал перед ними в чем мать родила.

Симона упала ниц перед голым Дамианом.

– Радуйся, Шипе‑Тотек, – сказала она, – заживо освежеванный бог, которого называют еще, по незнанию, Иисусом Христом.

Всеобщее оцепенение. Может, на всех так подействовала убежденность, с которой Симона произнесла свое богохульство. Потрясенные члены съемочной группы стояли с отвисшими челюстями. Камера продолжала снимать. Пи‑Джей по‑прежнему танцевал. Брайен прошелся по студии, раздавая распятия. Распятия брали – тупо и машинально. Эйнджел почувствовал, как ему в руку вжался пластмассовый крест. Он с изумлением поднес крест к глазам, будто не понимая, что это такое. Он был почти в трансе.

– Радуйся, царственный посох, на коем держится мироздание, – сказала Симона и взяла пенис Дамиана в рот.

Дворецкий открыл сумку и достал наряд, сшитый из человеческой кожи – только что снятой и еще мокрой от крови. Дамиан поднял руки, и угрюмый слуга надел на него, как свитер, кожу женского туловища. Пустые груди висели, живот же, наоборот, раздувался пузырем... Я знаю ее, эту кожу, подумал Эйнджел. Знаю каждую родинку, каждую пору... О Господи... он смотрел и смотрел, не в силах отвести взгляд... смотрел и думал: он превращается в мою мать, он превращается в мать из моих кошмаров, и...

Осторожно – его пенис все еще был во рту у старухи – проповедник поднял сначала одну ногу, потом другую. Дворецкий натянул ему на ноги кожу с ног Марджори Тодд. Словно гетры. Пустые груди вдруг приподнялись, словно наполовину надутые воздушные шары. Дамиан Питерс стоял с закрытыми глазами. У него на лице отражался восторг и трансцендентальный ужас. Эйнджел сразу же понял, что, хотя женщина назвала его Богом и преклонила перед ним колени, настоящая сила была у нее. Сила и власть распоряжаться жизнью и смертью. Он сумел это понять, потому что у них с матерью было то же самое: он был ее бесценным сокровищем, самым лучшим на свете, и все делалось для него, только для него, но власть в семье принадлежала ей – она держала его на коротком поводке из плоти и крови.