Словно сквозь сон, художник говорит:

– Почему ты стоишь у меня за плечом? Ты пришел за мной? Кто ты? Ангел смерти? – Иллюзия не работает. У этого человека есть дар прозревать его истинный облик. Тот же дар, который сделал его художником. Тот же дар, который свел его с ума.

– Нет, сер Караваджо. Я не ангел смерти. Меня зовут Эрколе Серафини. Я decani сопрано в папском хоре. – И только когда он произносит эти слова, он понимает, что теперь это станет его новой личностью – на какое‑то время. Мир стал просторнее, больше. Мир стал более человеческим. И ему нужно пока оставаться в этом замкнутом микрокосме. Пока он не научится новым правилам. – Друзья называют меня Эрколино, – добавляет он.

– Такой красивый, что это страшно. Красота, наводящая ужас. Но твои глаза говорят больше, чем губы. Ты не просто очередной певчий мальчик дель Монте, подобранный в грязи, купленный за гроши и оскопленный цирюльником‑мясником. Я тебя видел во сне. – Художник воодушевляется. Его глаза горят страстью и безумием. – Если бы я тебя изобразил вот на этой картине... может, тогда я боялся бы меньше. – А ведь он еще даже не оборачивался к Эрколино. Он его даже не видел! Он видел только его отражение в масляных красках на холсте... отражение того, кто не отражается в зеркалах! Если только он не обращается к существу, порожденному его воспаленным воображением, к ангелу своего безумия.

– Почему ты боишься? – спрашивает Эрколино.

Караваджо опускает кисть, но лишь на мгновение.

– Это все лихорадка, – говорит он. Под густой спутанной бородой его кожа лоснится от пота и покрыта растресканной коркой гноя. Караваджо болен. Его кровь едва ли не кипит. Сладкая‑сладкая кровь, с едкой примесью бесполезных снадобий, приготовленных знахарями‑шарлатанами из кардинальского дома.

– Слишком темная, – говорит мальчик, глядя на картину. – А свет болезненно‑яркий.

– Но сама жизнь есть контраст света и тени, – отвечает художник, – вечная тьма, заквашенная на проблесках любви, вдохновения, боли.

– Вы не веселитесь с другими гостями, сер Караваджо? Мне говорили, что вы человек сладострастный и любите удовольствия.

– О нет. Меня здесь держат как дрессированную обезьяну. Художник в клетке. Что мне делать на этом веселье? Но им нравятся мои грубость и прямота. Я – замечательное развлечение. Скажи мне, мальчик, когда ты поешь, ты не чувствуешь себя шлюхой?

– Не знаю.

– Ты посмотри на себя! – Он оборачивается к вампиру. Губы мальчика испачканы его кровью. «Я, наверное, и вправду выгляжу странно, – думает мальчик, – в этом нелепом костюме, бесполое существо, излучающее сексуальность чужого пола». – Да, – говорит Караваджо, – ты действительно ангел смерти, который мне снился. Ты обязательно должен прийти ко мне в студию утром; ты будешь моей моделью. Я тебе буду платить по полскудо в неделю, пока не закончу картину. И еда, разумеется, за мой счет. Его преосвященство одолжил мне роскошного повара на время, пока я не закончу «Мученичество».

– Я могу приходить только ночью, – говорит Эрколино. – И мне не нужна еда.

– Да, разумеется, не нужна, – отвечает художник. – Но разве можно прожить на одной крови? – Он не улыбается, но его глаза излучают иронию и веселье.

– Я могу.

– Но моя рана скоро заживет.

– У тебя будут другие раны.