Стены расписаны фресками, но сейчас они скрыты за драпировками. Тут есть и статуи, но они тоже закрыты. Пахнет апельсинами, набитыми гвоздикой, которые богатые носят на себе, когда выходят на улицу – чтобы нюхать, когда вонь гниения становится невыносимой.

Кардинал дель Монте сидит в мягком кресле, похожем на трон. У него на коленях сидит мальчик‑паж. Мальчик поет под аккомпанемент теорбы[39]. Он не попадает в мелодию, потому что музыканты, сопровождающие представление в соседней комнате, играют совершенно в другой тональности. Никто не следит за действием пьесы, кроме князя Джезуальдо, который скорчился на стуле с бутылкой вина в руке.

– Все это растянется до рассвета, – шепчет Гульельмо на ухо Эрколино. – Но если нам повезет, может быть, нам удастся улизнуть после нашего выхода. Я знаю короткий путь до дортуара хористов.

– Я не могу оставаться здесь до рассвета, – говорит Эрколино. Он очень надеется, что ему не придется объяснять почему.

Кардинал смеется. Он ерзает на своем троне, и ножки кресла скрипят по мраморному полу.

– Per bacco [40], древние римляне с их знаменитыми оргиями все равно не сравнятся с нами по части упадка! – Собравшиеся неистово рукоплещут, словно его преосвященство изрек перл мудрости. Эрколино думает про себя: «Видели бы они то, что видел я». После полутора тысяч лет прошлое кажется таким близким. – Еще вина! – кричит кардинал. – А когда мы напьемся и станем совсем‑совсем пьяными, может быть, я покажу вам свои потайные картины.

Общий вздох. Гости затаили дыхание. Потайные картины – ради этого они сюда и пришли. Эрколино замечает, как Гульельмо тихонько хихикает.

– А что это за потайные картины? – спрашивает Эрколино.

– Уличные мальчишки, изображенные в виде героев легенд и мифов, – отвечает Гульельмо. – И все, разумеется, голые. Ну, разумеется, там есть и нимфы, а не одни только мальчики‑пастушки. Кардинал знает свои предпочтения, но и о других тоже не забывает.

Гульельмо стыдливо расправляет складки своей туники, чтобы она скрывала как можно больше – насколько вообще может что‑то скрывать такая миниатюрная тряпочка. Поправляет венок на голове.

Из него получилась весьма привлекательная девица, думает Эрколино, только когда он не ходит; походка его выдает. Сам Эрколино, хотя он подвел глаза тушью и засунул за ухо кроваво‑красную розу, не чувствует необходимости играть роль женщины. «Что есть женщина или мужчина? – думает он. – Я даже не человек».

Уже скоро рассвет. Мальчик‑вампир еще ни разу не спал после того, как вышел из леса. Он почему‑то уверен, что рассвет не причинит ему боли – хотя раньше он не выносил света солнца. Постепенно он привыкает к своим собственным суевериям.

Кардинал дель Монте поднимается со своего трона. Резко сдергивает покрывало, открыв статую Купидона. Служители поднимают горящие канделябры. Это бронзовый Купидон – грязный уличный мальчишка, отмытый в бане и щеголяющий парой неподходящих крыльев. Мальчик‑модель, все еще чистый и благоухающий, тоже здесь – это тот самый певец, что сидел на коленях у кардинала. Он тихонько хихикает.

Потом – картина. Зрители охают‑ахают. На картине изображен слепой прорицатель Тиресий, наблюдающий за нечестивым спариванием двух змей – за эту дерзость, согласно мифу, он был превращен в женщину и жил под этим проклятием, пока с него не сняли чары. Не в силах устоять перед столь возбуждающим зрелищем, двое кардинальских гостей падают на пол и неистово любятся – прямо здесь, под картиной.

Кардинал дель Монте проходит в соседнюю комнату, где картины еще непристойнее.