Две тысячи пар глаз. И еще – миллионы глаз по ту сторону телеэкранов. Он пьет их внимание. Оно даже теплее, чем кровь. Он думает: «Когда я был среди них, я жил их кровью. Теперь же я пью их духовную кровь, невидимая сила жизни, которая питает меня и дает силы жить, хотя я – просто тень, тень от тени, воображаемое существо, прибитое к дереву в лабиринте разума безумной женщины».

У ног Тимми – лягушка с булавкой в голове. Она бьется в беззвучных ритмичных конвульсиях. Тимми поднимает лягушку. От нее пахнет секрециями той женщины. Ей уже даже не больно – она за пределами боли. Мальчик вытаскивает булавку из головы животного. Ритм конвульсий сбивается. Мальчик ласково гладит лягушку. Она умирает, захлебнувшись собственной кровью.

– Когда‑нибудь, – говорит мальчик, – я вернусь. У кого‑то из вас есть ключ от моей тюрьмы. У кого‑то из вас.

Он смотрит в зал. Впитывает напряжение из воздуха. Там есть страх, но там есть и любовь; именно этот сгущенный поток любви дал ему силы разрушить чары, пусть даже и ненадолго. Так кто же поможет ему спастись? У кого этот заветный ключ? Может быть, он поторопился с выводом. Он оборачивается к мальчику с ангельским именем Эйнджел – который пел последним. Он уже не рыдает. Никто не видел его слез. Их разговор проходил не во времени, а в расщелине времени, в расколотой надвое наносекунде, на которую он вырвался из своего плена.

– Теперь я должен назвать победителя, – говорит он. – Я выбираю того, кто – единственный – увидел меня таким, какой я на самом деле. Того, кто не стал слепо копировать мою внешность, а попытался проникнуть мне в душу. Я выбираю Эйнджела.

Он чувствует, как растворяется. Видит, как куски Симоны Арлета собираются воедино в облаке кровавого пара. Булавка снова вонзается в мозг лягушки, и та опять начинает дергаться в подобии жизни, и куски человеческой плоти срастаются вокруг животного. Он чувствует натяжение цепей, которые тянут назад – во тьму. Он не может остаться здесь. Его всасывает обратно – в сознание этой женщины. Он оборачивается к Эйнджелу и пытается крикнуть ему, уже растворяясь в ослепительном свете студийных прожекторов:

– Спаси меня, Эйнджел Тодд! Спаси меня!

* * *

• ангел •

...аплодисменты накрывают волной которая не отступает и не отступает и я стою и таращусь как идиот как какой‑нибудь деревенский кретин впервые попавший в большой город и думаю я победил мать вашу я победил я победил.

* * *

• ищущие видений •

– Что с тобой? – встревожилась Петра. – Почему ты дрожишь, почему у тебя такой вид, как будто ты только что видел призрака?

– Я видел.

Ее удивило, что Брайен такой впечатлительный. Он ей запомнился совершенно другим. Он изменился. Она почему‑то была уверена, что эту ночь они проведут вместе. Она очень надеялась, что на этот раз все будет иначе – не так, как в прошлый раз, год назад, когда она поехала к нему, почему‑то прельстившись его наглым развязным поведением. Но теперь все было по‑другому. В этом было какое‑то волшебство, некая странная предопределенность – в том, что они снова встретились именно здесь, совершенно неожиданно, в том, что он знал Тимми Валентайна, и в том, что она вдруг прониклась почти материнскими чувствами к мальчику, который будет играть Валентайна в кино.