|
.. причем достает так сильно, что ты бросаешься на поиски видений, тебе снятся сны, и теперь ты вообще непонятно кто: ни женщина, ни мужчина. Ты великий художник‑интеллектуал – и пишешь пошленькие картинки с Кочисом для безвкусных гостиных представителей среднего класса. Пи‑Джей, ты весь – ходячее противоречие. Но я могу это поправить. Да, я знаю, что ты мне ответишь, пошлешь меня куда подальше, и ты мой друг, так что насильно тебя принуждать я не буду, но Пи‑Джей... Пи‑Джееееееей, послушай доброго совета, я могу сделать так, чтобы тебе стало легче. Я могу излечить все твои тревоги – лучше всякого доктора, лучше всякого психиатра. Ты мне веришь?
– Господи, Терри. – Пи‑Джей вдруг понял, что плачет. Это было так странно: стоять и плакать – на пустынной и темной улице где‑то в Пакойме, на пятачке между круглосуточным супермаркетом и банкоматом, перед стоянкой, куда укатилась тележка с разорванным в клочья телом бомжихи, на холодном ночном ветру, пахнущем дымом и спущенным семенем. – Я тебе нужен, Пи‑Джей, – сказал Терри. – Я застрял между двумя мирами, и я вижу то, что не видят смертные. Вижу, к примеру, Тимми Валентай‑на... как он бьется в своем гробу... как черный поезд подходит к узловой станции посреди ночи... я все это вижу. Вывеска супермаркета судорожно замигала неоном: A NIGHT MARE A NIGHT MARE КОШМАР КОШМАР И вдруг погасла совсем. – Во всяком случае, денежкой не придется делиться, – сказал Терри. В желтом свете уличного фонаря его налитые кровью глаза были красными‑красными, и губы тоже блестели красным.
* * *
• ангел • Эйнджел. Иди к мамочке, зайчик. Иди в постельку. Сейчас, мама. Когда он уже подействует, этот дурацкий валиум? Эйнджел еще час назад измельчил таблетки и растворил их в воде – мать всегда перед сном пьет воду. Сегодня ночью мне надо подумать. Мне надо побыть одному. Я еще не закончил, мама. Кажется, у меня прыщ назревает, надо его изничтожить. Ты же знаешь, завтра мне надо выглядеть безупречно. Когда придут брать интервью из «People». Ты же знаешь, я... Все. Похоже, она захрапела... Ага. Тише... тише... точно храпит. Этот номер гораздо лучше. Студия их поселила в другом отеле. На другом конце города. Им сказали, что в этом отеле снимали сцены в гостинице для «Полицейского из Беверли‑Хиллз» с Эдди Мерфи. Но Эйнджелу было все равно: снимали здесь фильм или нет. В Вопле Висельника редко ходили в кино. В основном все сидели дома – смотрели телики. Причем исключительно проповеди Дамиана Питерса. Так что в плане развлечений у них были только беседы с Богом. Но отель все равно очень классный. Весь розовый. И во дворе – пальмы. Такие высокие пальмы – почти до луны. Но владели отелем не американцы. Он принадлежал султану Брунея. Все в Лос‑Анджелесе принадлежало каким‑нибудь другим странам. Например, все киностудии принадлежали японцам или кому‑то еще, но только не американцам. Отель представлял собой комплекс отдельных одноэтажных домиков, и одна только ванная у них в домике была больше, чем целые номера в некоторых из мотелей, в которых они с матерью останавливались по пути сюда. Из ванной был выход в патио с приватным джакузи. В домике было две спальни, с огромными – прямо с бейсбольное поле – кроватями. Сейчас Эйнджел был в ванной. Складывал свою одежду. Ванная вся отделана розовым мрамором. Ему все еще не верилось, что он победил. Тем более что когда они с мамой вернулись в отель, ничего как будто и не изменилось. Мать даже не сказала ему: «Молодец». Как будто она даже и не сомневалась, что он победит. Впрочем, так было всегда – мать считала, что это в порядке вещей, чтобы ее дорогой сынуля всегда и во всем был первым. Агент поздравила его, но у нее в глазах буквально светились знаки доллара, так что ее поздравления шли не от искренней радости за него, а скорее за себя. |
