Эйнджел смыл с лица остатки грима. Но с волосами уже ничего не сделаешь. Если бы это была разовая краска‑спрей, типа лака с блестками, которым ты поливаешь башку, когда собираешься на вечеринку... но нет, его покрасили стойкой краской, которая смоется еще очень не скоро, а когда смоется, ее сразу же обновят. Ему покрасили даже брови с ресницами. Ему бы, наверное, покрасили волосы и на теле, если бы у него были какие‑то волосы. Волос, правда, не было. Ни единого волоска. Но он случайно подслушал, как в гримерной шутили по этому поводу.

Так что, мать храпит? Нет. Может быть... или... Эйнджел...

Она еще не заснула. Придется здесь задержаться, в ванной. Он взял расческу и вычесал гель из волос. Потом долго‑долго разглядывал себя в зеркале.

Вот кто я для них.

Тимми‑2.

В Лос‑Анджелесе совсем нет зелени. То есть такой яркой и сочной зелени, как на холмах вокруг Вопля Висельника. Здесь вся зелень как будто присыпана песком – ломкая, сухая. Улицы закручиваются, как спагетти; на зданиях – вывески на японском; и бездомные попрошайки – на каждом углу. Ненавижу Лос‑Анджелес. Ненавижу. Лос‑Анджелес, город новой звезды, Тимми‑2, кумира подростков.

Я был безупречен!

Но я был кем‑то другим – не собой.

В зеркале: брови и волосы – совершенно не те. Волосы Тимми были такими черными, что отливали синевой. Черная краска подчеркнула бледность лица Эйнджела и придала его коже некий анемичный блеск. Но его губы остались такими же пухлыми – а не тонкими, как у Тимми – и такими же бледными. Хотя сейчас они были красными от помады. Он потер их губкой. Чтобы стереть всю эту красноту. Но губы стали еще краснее. И щеки тоже как будто окрасились легким румянцем. Наверное, он слишком сильно их тер. Или...

Эйнджелу вдруг стало страшно. Он закрыл рот рукой и посмотрел в глаза своему отражению. Это были чужие глаза – не его. В них было что‑то такое, что не могло быть его. Какой‑то голод. Вековое отчаяние. Опустошенность.

Он опустил глаза и посмотрел на воду, уходящую маленьким водоворотом в слив раковины. Попробовал взять себя в руки. Снова поднял глаза к зеркалу. Убрал руку от губ и увидел, что это не его губы. Он хотел закричать, но губы как будто слиплись – чужие губы. Но мальчик в зеркале улыбался. Улыбался, показывая клыки.

Эйнджел ударил по зеркалу кулаком. Но отражение не повторило его движений. Там было только лицо Тимми – исчезнувшей рок‑звезды. Улыбка поблекла, и Эйнджел только теперь увидел, что глаза Тимми не улыбались; это была фальшивая улыбка, просто судороги в уголках рта, а истинные чувства Тимми читались в глазах – печаль поруганной невинности. Это были глаза ребенка, но сам человек – существо по ту сторону зеркала – не был ребенком. Не мог быть ребенком.

– Кто ты? – спросил Эйнджел. – Ты тот, кто я думаю?

Страх потихонечку отступал. Эйнджел не знал почему, но он чувствовал, что Тимми заперт в зеркале и не сможет выйти наружу.

– Помоги мне, Эйнджел Тодд, – сказал мальчик в зеркале.

Сказал и заплакал – но не слезами, а кровью.

– Как я тебе помогу? – спросил Эйнджел. – Ведь тебя даже нет. Ты – просто сон или образ, который мне видится в зеркале, потому что в последнее время я постоянно о тебе думал – пытался стать тобой, чтобы выиграть конкурс.

– Эйнджел, я хочу выйти отсюда. Хочу вернуться.

– Вернуться? – переспросил Эйнджел. – А тут многие уверяют, что ты уже умер.