2

Джейсон Морроу катил по узким улочкам, уводившим в холмы за пределами Леппингтона. Фары машины высвечивали кусты, дрожащие на ветру. Джейсону казалось, что все они похожи на свиней, и он готов был поклясться, что они движутся вдоль дороги, как будто бегут, стараясь держаться вровень с его машиной.

Прежде всего он планировал посетить пригородный парк. Возможно, здесь он найдет то, что ищет. И тогда он на время сможет вырвать из себя этот голод, этот жгучий, отравляющий голод. Стоит ему очиститься, и несколько недель он сможет спокойно сидеть и смотреть, как его жена ест шоколад и пьет пиво, в то время как ее свинячьи глазки поглощают бесконечное варево «мыльных опер».

Справа замаячил указатель: ГОРОДСКОЙ ПАРК ЛЕППИНГТОНА. Он свернул направо; теперь шины скрипели по глине.

Жить Джейсону Морроу оставалось не больше часа.

3

Обед оказался удачным. Дэвид немедленно проникся симпатией к Бернис. Если верить первым впечатлениям, то Электра не только имела обыкновение напускать на себя высокомерный вид, но и нрав у нее был крутой, однако вскоре хозяйка гостиницы расслабилась и смягчилась (чему, без сомнения, помогли основательные дозы джина с тоником, за которым – под оленину – последовало красное вино). Разговор шел о пустяках, хотя время от времени Электра вставляла интеллектуальный комментарий о постановке Шекспира, которую она видела, или о музее, который она однажды посетила в Барселоне, Риме или еще каком‑нибудь таком же экзотическом месте.

Обедали в маленькой банкетной, отделенной от общего бара гостиницы деревянной перегородкой со вставками из матированного стекла. Иногда Дэвид замечал размытые очертания головы одного из пьющих или слышал случайные раскаты приглушенного смеха.

У Бернис не было аппетита. Все время обеда перед ее глазами, казалось, танцевал образ светловолосого, с очками на носу, Майка Страуда – рассказчика с пленки. Чтобы отвлечься, она попыталась принять участие в застольной болтовне. Но уже ловила себя на мысли о том, как спустится в подвал, туда, где на видео Майк бился с невидимым противником. Я спущусь туда завтра, говорила она сама себе, когда Электра сядет в поезд в Уитби, чтобы отправиться за покупками. Тогда я превращусь в детектива и расследую, что сталось с ним.

Попивая вино, Бернис смотрела на Дэвида Леппингтона. Тот улыбался и непринужденно болтал с Электрой. Темные брови весьма привлекательно поднимались над по‑мальчишечьи живыми синими глазами.

Что он видит, когда она переводит эти синие глаза на меня, спросила себя Бернис. Это была давняя ее игра. Она соскальзывала в нее без особых усилий. Она представляла себе, что смотрит на саму себя чужими глазами. Может, ему нравятся мои светлые волосы и карие глаза. Но он, наверное, считает меня наивной и нескладной по сравнению с Электрой, которая может с такой уверенностью процитировать Шекспира или наизусть прочесть строчку‑другую из Китса или Оскара Уайльда и ни разу не споткнуться.

И синий лак для ногтей был ошибкой, Бернис, пожурила она себя, с неприязнью поглядев на ногти, как будто они исподтишка сами окунулись в синее, когда она отвернулась. Из‑за них я похожа на четырнадцатилетнюю пустышку. А теперь они говорят о чем‑то таком, о чем я понятия не имею. Энштейн, это кто? Скульптор? Или поэт? Или, может, даже художник? С тем же успехом он может быть второстепенным персонажем из «Рен энд Стимпи»[9]. Скорее бы обед кончился, тогда я смогу вернуться к себе.

Бернис подумала о видеокассетах в чемодане, лежащем на дне платяного шкафа. Подумала о человеке в очках. Подумала о том, что ходит по ночам за ее дверью.

Завтра я спущусь в подвал. Я стану детективом и выясню, кто такой – или кем был – человек в очках, и узнаю, что с ним сталось.