— Ну уж нет! Может быть, тебя ни капельки не беспокоит, что ты ставишь себя в неловкое положение, но я не позволю поставить в неловкое положение меня или мою семью. Поэтому убери со своего лживого личика фальшивую печаль и замени ее чем-нибудь более подходящим к случаю.

— Не стану! — дрожащим голосом воскликнула она. — Я не могу!

— Сможешь и сделаешь. — Матео крепко взял ее за руку и вывел из библиотеки.

И она смогла и сделала! Оживленный разговор, ровный смех, когда его кузены вспоминали о своих детских подвигах. А о том, что Стефани почти ничего не съела, знал только мажордом. Он просто убирал ее тарелку с нетронутой едой и ставил вместо нее другую.

Матео было жаль, что он не испытывает удовольствия, видя ее страдания. Ему хотелось бы почувствовать удовлетворение от того, что она сама навлекла это на себя. Ему хотелось возненавидеть ее. У него были все основания презирать Стефани.

Но, черт бы ее побрал, он не мог вынести подавленной ранимости в ее глазах и дрожащих изогнутых губ. Он разволновался из-за хрупкости ее души.

И это его злило.

Возможности ускользнуть не было, пока все не перешли из столовой в вечерний салон выпить эспрессо и grappa. В последовавшей суматохе Стефани удалось проскочить в дверь и уйти в отведенные ей апартаменты.

Огромное напряжение измотало ее физически и душевно. По мере приближения к комнате, звуки смеха и голосов постепенно стихали.

Проходя мимо окна, Стефани остановилась. Темное небо было сплошь усыпано звездами. Ночь была так хороша, что у женщины защемило в груди.

Она завидовала Матео: у него большая сплоченная семья, так непохожая на ее собственную. Но даже всей их приветливой теплоты не хватило бы, чтобы противостоять холодному, как лед, гневу Матео.

Стефани мучилась от боли, ей хотелось стереть из памяти все прошлое и настоящее.

Наконец она немного восстановила ослабнувшие силы и, спотыкаясь, пошла дальше. Конечно, Матео разозлится, что она ушла, но больше, чем раньше, он разозлиться не может, Стефани в этом не сомневалась.

— Твой покойный муж и я не взаимозаменяемы, — возмутился он, когда Стефани осмелилась предположить, что он, в конечном счете, займет законное место в жизни своего сына.

— Но если я объясню…

— Что? Что ты намеренно ввела его в заблуждение и сознательно держала его настоящего отца вдали от него все эти годы? Как твой извращенный разум оправдывает такие действия, Стефани?

Говоря откровенно, оправдания не было. Ничто не могло оправдать, что она лишила мальчика настоящего отца. И как только она могла думать по-другому?

Открыв дверь в спальню, Стефани заметила, как лунный свет, проникающий сквозь высокие окна, превращает все, к чему прикасается, в серебро.

Оглядывая сквозь слезы эту красоту, она подумала, что вот это — истинное наследство Саймона. Не материальное богатство, выраженное в элегантной старинной обстановке, а вечное спокойствие, присутствующее в самой атмосфере этого дома. Она лишила его этого, лишила уз любящей семьи, предоставив взамен жизнь с матерью-одиночкой, которая, из-за необходимости обеспечивать его, поручала заботу о сыне малознакомым людям.

Чувствуя себя глубоко несчастной, Стефани сняла атласные туфельки и босиком прошла по мраморному полу. Взбитые подушки и прохладные белоснежные простыни манили найти временное успокоение после всего что ей пришлось испытать. И Стефани не сопротивлялась. Сейчас не время размышлять о том, как ей справиться с критической ситуацией. К тому же она безумно устала, что лишало ее возможности трезво мыслить. Кто-то сказал однажды, что самые темные часы бывают перед рассветом, и Стефани не собиралась с этим спорить. Может быть, утром все окажется не таким черным? Может, во сне к ней придут ответы, которых она так отчаянно искала.