Найтхаук попытался вымолвить «Мелисенд», но ни губы, ни голосовые связки не слушались. Он ограничился: «Ради нее».

– А‑а‑а, – протянул Эрнандес. – Действительно, ты еще у нас такой молодой и глупый. – Он повернулся, обращаясь к другому человеку, находящемуся вне поля зрения Найтхаука. – Подойди и попрощайся с бесстрашным юным героем, который пытался вырвать тебя из моих когтей.

И тут рядом с Найтхауком возникла Мелисенд.

– Ты дурак.

От боли его тело свело судорогой.

– Я знаю.

– А теперь ты умрешь.

– Все умирают. – Молодой человек зашелся кашлем, выплевывая кровь.

– Тебе надо было остаться в Олигархии, – зло бросила Мелисенд.

– Вероятно. – От потери крови у него все плыло перед глазами.

– Так почему же ты не остался?

Губы Найтхаука шевельнулись, но с них не сорвалось ни звука.

– Все это очень трогательно, – усмехнулся Эрнандес, – но, боюсь, пора ставить точку. Что ты хочешь сказать на прощание?

Вновь беззвучно шевельнулись губы.

– Наклонись к нему и постарайся услышать, что он говорит, – приказал Эрнандес.

– Почему я? – резко обернулась Мелисенд.

– Ты с ним спала. Кому же еще пристало услышать его последние слова?

Женщина зыркнула на Эрнандеса, потом опустилась на колени, наклонилась над Найтхауком, прислушалась.

Тут же раздался выстрел, и синекожую Жемчужину Маракаибо отбросило на пол. В ее груди зияла дыра размером с талер Марии‑Терезии.

– Я избавил вас от лишних хлопот, – прошептал Найтхаук, когда Эрнандес выбил у него из руки керамический пистолет и поднес дуло лазера к его голове.

ЭПИЛОГ

Наутро Найтхаука похоронили в безымянной могиле рядом с Жемчужиной Маракаибо. Рождественский Пастырь шел по большому кладбищу, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на десятки вооруженных людей, настороженно следящих за каждым его движением. У могилы он остановился, склонил голову, губы зашептали слова молитвы.

– Я ожидал увидеть вас на кладбище, – Эрнандес присоединился к нему.

– Я ненавижу церковные службы.

– Но любите церкви.

– Эта маленькая. И красть в ней нечего, за исключением, быть может, креста за алтарем.

– Как вы это узнали? – удивился Эрнандес. – В церкви вас никто не видел.

Рождественский Пастырь улыбнулся.

– Долго бы я продержался на плаву, если б люди замечали меня там, где я работаю?

– В чем‑то вы, конечно, правы. Но держаться на плаву вам осталось считанные минуты. Сейчас я отправлю вас на дно.

– Помолчите, все‑таки надо уважать мертвых.

– Когда вы закончите молиться за упокой души Вдоводела, прочитайте молитву и за себя, – продолжил Эрнандес. – Потому что вскорости вы присоединитесь к нему, где бы он ни был.

– Не говорите глупостей, – усмехнулся Рождественский Пастырь. – Или вы действительно думаете, что я пришел сюда, не приняв надлежащих мер предосторожности?

Эрнандес оглядел кладбище.

– Вроде бы меня никто на мушке не держит.

Рождественский Пастырь хохотнул.

– Не волнуйтесь. Вам ничего не грозит… пока я жив.

– И что же вы припасли для меня?

– Кладбище – не лучшее место для обсуждения мирских проблем.

– Предложите другое.

– В вашем кабинете есть выпивка?

– Да.