«Маяк» по репродуктору передавал «серьезную» музыку. С унылой резвостью пилила скрипка, в однообразных механических пассажах рассыпалось фортепьяно.

– Похлебку варю, – сказала Маша. – Мяса опять не досталось. Двое на весь рынок были, да, видимо, вчера уже торговали, сегодня остатки привезли. Передо мной человек двадцать стояло, все что нибудь взяли, а на мне как раз и кончилось.

– А и ладно,   отозвался Евлампьев, отправляя в рот облохматившийся ошметок истершейся моркови и беря из тарелки новую. – Куда нам с тобой мясное? Только здоровее будем. Морковь вот купила – и молодец.

– Ну, уж ты думаешь, я одну только морковь! – притворно возмутилась Маша.И колбасу, и сметану. И молоко купила, сквашиваться поставила, завтра к вечеру творог будет.

Они уже лет десять как перестали покупать творог – еще когда он и был в магазинах – и делали его сами: сквашивали молоко в большой кастрюле, ставили ее потом еще в большую, в воду, и так, обе, одна в другой, – на газ, «в баню». Творог получался нежный, рассыпчатый, вкусный, внучка, когда приходила, могла съесть его чуть не килограмм.

Музыка по радио оборвалась, в репродукторе погудело, затем ксилофон вывел начальные такты «Подмосковных вечеров» – «Не е слышны ы в саду у даже е шо оро хи и» – раз, еще раз, настало молчание, и затем – короткие властные сигналы: один, другой… шестой. «В Москве десять часов утра», – произнес бесстрастный голое женщины диктора.

В Волгограде на тракторном заводе был запущен в серийное производство новый трактор; в южных районах страны продолжался сев; железнодорожники Москвы и Подмосковья отчислили в фонд предстоящего коммунистического субботника уже шестьсот семьдесят тысяч рублей; на северо западе Китая, как сообщило агентство ЮПИ, был произведен ядерный взрыв в атмосфере; в Пентагоне приняли решение приступить к массовому производству нового вида оружия – снарядов куммулятивного действия из переработанного урана…

– Что значит – куммулятивного? – спросила Маша.

Евлампьев не успел ничего ответить – зазвонил телефон.

Телефон у них был в коридоре, висел на стене. Теперь нигде, ни у кого таких не осталось, все хотели настольные да с длинным шнуром, чтобы носить по всей квартире, куда угодно, но они привыкли к настенному, и так им было удобно.

– Ал лё о! – сказала Маша, снимая трубку.

Евламльева всю жизнь смешило, как она произносила это свое «ал лё о» – с такой старательностью, с таким ясным, четким выговариванием каждого звука…

– А, это ты, Лена,сказала Маша.Здравствуй, здравствуй!..

И Евлампьев перестал прислушиваться, вновь переключился на репродуктор. Это была дочь, она звонила каждый день – ни за чем, так просто, сообщить о себе, узнать, что у них.

Группа хулиганствующих молодчиков, продолжало сообщать радио, прошлой ночью совершила нападение на представительство Аэрофлота в Мадриде. Представительству нанесен значительный материальный ущерб…

Эмалированная миска была уже наполовину заполнена рыхлой мохнатой красной массой, терка своей нижней частью утопала в ней.

– Подумаем, ладно, – услышал Евлампьев, как проговорила жена, попрощалась и повесила трубку.

– О чем подумаем? – спросил он.

Маша засмеялась.

– Да Лена спрашивала… что тебе на день рождения…

Конечно, конечно… Елена – она и есть Елена, ей все нужно обязательно с пользой. Без пользы она не может…

– Пластинку, чтоб, как кошка от валерьянки, балдеть, – вспоминая Коростылева у стеклянной будки «Союзпечати», сказал Евлампьев.

Жена помолчала, глядя на него с недоумением,

– Какую пластинку? – спросила она затем.