– Вы хорошо его знали? – Фабель показал старику фотографию двух подростков, неуверенно улыбающихся в камеру.

– Бог ты мой! – Дорфманн улыбнулся. – Где вы это выкопали? Снимок делала сестра Карла. Я помню, как позировал для этой фотографии, будто это было вчера. Стоял теплый летний день. Лето сорок третьего. Одно из самых жарких на моей памяти. – Он поднял глаза. – Да, я знал Карла Хейманна. Он был моим другом. Мы были соседями и учились в одном классе. Карл был умным парнем. Слишком много думал о том, о чем в те времена задумываться не стоило. Его сестру Марго я тоже знал. Она была на несколько лет старше Карла и вечно квохтала над ним как наседка. Красивая девушка, все парни были в нее влюблены. Марго обожала Карла… Когда он исчез, она все время твердила, что он покинул Германию, нанялся на грузовое судно, чтобы избежать призыва. Я встретил ее после войны, и она сообщила, что Карл уехал в Америку и у него все отлично. Утверждала, будто Карл еще до войны всегда говорил, что уедет туда.

– Вы ей поверили?

Герр Дорфманн пожал плечами:

– Она мне так сказала, а я хотел верить. Но все мы знали, что Карл пропал после той ночи огненной бури, как и многие другие. Именно в ту ночь я видел его в последний раз. То была ночь мертвых, а не живых, герр Фабель. Позже я просто считал, что он один из мертвых. Еще одно имя на записке, прилепленной к стене. Знаете, их были тысячи, таких записок. Тысячи и тысячи… Бессчетное количество листков с именами, иногда фотографии с вопросами, не видел ли кто этих людей. Бумажки, прикрепленные на руинах дома или жилой постройки, с указанием, где их семья. Помните, то же самое делали, когда террористы атаковали башни в Нью Йорке? Стены, покрытые записками и фотографиями? Так вот, тогда было так же, только записок в десять раз больше.

– Вы сказали, что видели Карла в ту ночь? В ночь двадцать седьмого июля?

– Мы жили на одной улице, буквально за углом отсюда. Мы были близкими друзьями, не лучшими, но близкими. Карл был тихим пареньком, нежным. Короче, мы договорились двинуться на другой берег Альстера и уже собирались вместе сеть на трамвай. Но не поехали.

– Почему?

– Мы уже садились в трамвай, когда Карл внезапно ухватил меня за рукав. Он сказал, что должен держаться поближе к дому. Я спросил почему, но он не смог объяснить толком. Просто нутром чуял, наверное. В общем, мы не поехали, а пошли домой и взяли велосипеды. Он был прав – в ту ночь нужно было находиться ближе к дому.

– Вы были с Карлом, когда началась бомбардировка?

Хайнц Дорфманн улыбнулся неуверенно и печально, и впервые Фабель смог увидеть в нем тень того юнца, что стоял на фото рядом с Хейманном.

– Как я уже сказал, стояло чудесное лето. Я помню, какими мы были загорелыми. – Он задрал голову, словно подставляя лицо призраку давно угасшего солнца. – Такое яркое лето, такое жаркое. Британцы это знали. Знали, и воспользовались этим. Они знали, что подносят спичку к бочке с порохом. Мы уже давно привыкли к авианалетам. Британцы бомбили Бремен и Гамбург весь сорок первый год, но большие армады насылать не имели возможности. Самолетам нужно было возвращаться примерно через минуту после полета над городом. Но, помимо этого, Гамбург был хорошо подготовлен: нам было приказано укрепить подвалы и превратить их в бомбоубежища. Существовали еще и огромные общие бомбоубежища. Там могли спрятаться до четырехсот человек. Стены катакомб убежищ были сделаны из бетона двухметровой толщины, и, наверное, они были самыми надежными из всех в европейских городах.