Господи… и я не видел всего этого каких-то пару минут назад, куда я смотрел? И чем?! Что с моим зрением???

У меня жжёт в груди. Саднит так, что рука самопроизвольно поднимается, чтобы прижаться к этому месту.

— Ева…

Она словно не слышит.

— Ева, — шепчу, как будто шёпот поможет мне больше, чем обычный голос. — Что с тобой?

Она продолжает неподвижно сидеть на своём стуле, и я опускаюсь на колени, чтобы лучше видеть её лицо. Оно безжизненное. Пустое, бледное, худое, лишённое всяких эмоций. Любых.

Прижимаюсь лбом к её лбу, закрываю глаза, хочу найти её, услышать и позвать… Позвать куда? К себе? С собой?

Я могу тысячу раз задать вопрос «Ева, что случилось?», и не получив ни единого ответа, знать его: ты, Дамиен, случился.

Ты это сделал!

Тебя не было там, где должен был быть. Ты не откликнулся, когда тебя просили, и не услышал, когда звали.

Так не бывает, чтобы без причины и сразу в пустоту, в отрицание, всегда должно быть основание!

И я знаю, какое оно. Чувствую. Каждой своей клеткой ощущаю бездну её боли:

— Ева… — шепчу.

Какие тут крики… тут не на кого кричать, это не женщина, девочка! Сколько в ней? Килограммов сорок? Тридцать пять?

— Ева, ты слышишь меня?

Но она словно онемела. Тело как неживое. Пальцы синие и тонкие. Душераздирающе тонкие.

— Ева? Что с тобой? Что у тебя случилось, Ева? Скажи?

Ноль. Ноль эмоций, ноль движений. Не человек, но и не камень, полуживое существо.

Мысленно воздаю должное собственному благоразумию, что додумался не пускать сюда Мел: она не должна видеть Еву такой, не имеет права.

Беру худые руки в свои и ужасаюсь ещё больше — они ледяные. Сжимаю их в ладонях и пытаюсь согреть теплом своего дыхания — неосознанный жест откуда-то из детства.

— Господи, Ева… Что они делали здесь с тобой? Что?

Набираю воздух в лёгкие и сжимаю губы. Чёрт возьми, от такого зрелища даже моя выдержка трещит, грозя рассыпаться.

И я зажимаю рот рукой: что тут происходило, пока я загорал в Майями и трахал охреневшую от денег и удовольствий жену?

— Ева… — снова зову, но результат тот же.

Опираюсь лбом на свою ладонь и пытаюсь понять, что делать. Ева не в себе, и ей нужен врач. Наверное, психиатр. Ей нужен специалист, это ясно, но не понятно другое: какого дьявола она выглядит настолько физически больной, истощённой? Я уже видел однажды такое, и это был рак.

Самая страшная мысль — она больна и мне не сказала. А ведь у неё никого кроме меня нет.

Боже, какой же я идиот… Я оттолкнул её тогда, она обиделась и… не сказала?

Меня бросает вначале в жар, затем в пот. Расстёгиваю ворот рубашки. Мне нужно собраться с мыслями. Обращаюсь к охране:

— Где её адвокат?

— Она сказала, у неё нет адвоката.

Спустя секунду добавляет:

— И близких тоже нет. Государственная защита будет только в понедельник. Обвинения серьёзные, залог за неё выплачивать некому, поэтому она пока в камере.

— Вы слепые, не видите, что она не себе? — не выдерживаю.

Полицейский с лоснящимся лицом смотрит на меня недоумевающе:

— Она спала! Здесь все спят!

— Она больна! Где ваши врачи?

— Мы приглашаем медсестру, если об этом просит заключённый. Она не просила.

Мои глаза закрываются сами собой:

— Какой залог?

— Это нужно решать с начальником участка.

— Твою мать… — выдыхаю.

— Я думал, Вы будете настаивать на суровом наказании! Она, насколько мне известно, проникла в дом и пыталась выкрасть вашего сына, мистер Блэйд!

— Это моя сестра! — ору.