Мы гуляем в сквере, потом останавливаемся отдохнуть в беседке с надписью на французском «Une place de randezvous». Лурдес достаёт из своей корзинки два стакана с латте из Старбакса и пирожные тирамису из Костко в стеклянных стаканчиках — мои любимые, «прямо из Италии в Канаду» — так пишут на их упаковке.

— Давай притворимся, что мы на набережной… какой-нибудь потрясающей Европейской столицы, пусть даже Парижа! — задорно улыбается.

И я понимаю, что она профессионально не упоминает Италию, заранее зная, что возможные мои ассоциации отдалят её от цели. Конечно, я догадываюсь, к чему все эти приготовления и весь этот спектакль. Она хочет узнать. УЗНАТЬ. ОН тоже хочет, поэтому и трётся здесь каждый божий день. И именно по этой причине я ничего ей не говорю: она расскажет ЕМУ.

Но Лурдес не стала бы успешной, если бы не была такой умной:

— Ева, Дамиен ничего не узнает, если ты сама не захочешь. Я сегодня не только твоя подруга, но и твой врач. Нам нужно вылечить тебя, и всё, что ты мне скажешь, будет оставаться тайной пациента и его доктора! — гипнотизирует меня улыбкой.

— Я расскажу, но есть условие, — внезапно соглашаюсь.

— Всё, что захочешь, дорогая! — её глаза загораются победным блеском.

— Перестань нудеть и улыбаться своими отработанными улыбками. Я чувствую себя болванкой на конвейере твоих пациентов!

Её глаза раскрываются шире нормального:

— Никаких проблем, больше не улыбаюсь!

— Да, создай мне персонифицированные условия — будь просто собой. И не давай чувствовать себя пациентом психиатра, — борзею.

— Окей, — тянет. — Так и сделаем!

— И без пафоса твоей звёздности. Я расскажу, но как подруге, точно не лечащему врачу.

— Я поняла, дорогая!

— И не называй меня «дорогая»! — злюсь. — Ты никогда этого не делала раньше и выдаёшь свой режим «я супер-пупер специалист»!

— Хорошо, Ева. Рассказывай уже! — со вздохом.

И по тому, как плечи моей лучшей подруги Лурдес опускаются, я вижу, что она вняла, наконец, моим просьбам. И поэтому решаюсь выплеснуть свою изнуряющую тайну на единственного человека, которому доверяю:

— Я была беременна от него.

Лурдес — психиатр. Но она не может сдержать эмоций, прикрывает рукой рот, и я вижу, как блестят её карие глаза — вот-вот хлынет.

— Нет-нет, она была здоровенькой, моя девочка! Не думай! — спешу заверить.

Лурдес кивает.

— Шесть месяцев она прожила во мне.

Вздыхаю. Странное состояние: так легко говорить об этом. Наверное, они парализуют мои эмоции медикаментами.

— Нас сбила машина. И она умерла.

Подумав, добавляю:

— Вместе со мной. И у меня больше не может быть детей. У меня нет… больше нет того места, где зарождаются дети, — заглядываю в её глаза.

Интересно, как она это воспримет.

Плохо.

Очень плохо.

Странно. Она плачет, нет, рыдает, а я — нет. Мне почти не больно. Наука шагает семимильными шагами, научившись притуплять даже такую боль, как моя. А Лурдес точно сейчас не врач, она просто женщина, узнавшая о фатальной пробоине в теле и душе своей подруги. Её миссия — помочь мне, вылечить от душевного недуга, но как сделать то, что сделать невозможно?

Она долго подбирает правильные слова, чтобы утешить, а я напоминаю ей названия лекарств, которые держат моё сознание в зоне безопасного розового тумана.