— А вот теперь мне действительно стыдно! Даже не верится, что я еще способен краснеть! — смеётся. — Тебе стоило сжалиться и облегчить мою участь!

— О, нет! Ушам своим не верю! Дамиен был кем угодно, но только не пошляком!

— Сама ты пошлячка! Я говорил о душевной близости! А ты что подумала?

Боже, я отдам всё, что у меня есть, только за то, чтобы эта искренняя глубинная улыбка не сходила с его лица! Он улыбается! Не ртом и глазами, он улыбается душой! Только в самые счастливые и беззаботные моменты нашей жизни я видела этот фантастический прищур.

Не выдерживаю, тянусь и целую лучи у края его сощуренных игривостью глаз. Весёлость уступает место серьёзности, но она другая: ласковая, мягкая, тёплая. В ней нежность и принятие. В ней близость.

— Мне нравится, как ты улыбаешься. Я живу, когда ты смеёшься! — признаюсь.

Я говорю с ним искренне. У нас были годы на игры в прятки и обиды, на драму, скользящую по спирали наших поступков вокруг всё той же оси, называемой судьбой. А теперь мы в той точке, где можно быть открытым, где «не сказать и потерять свой шанс» страшнее, чем «сказать и быть непонятым». Мы в стадии замены навязанных ценностей истинными. Мы на ступени, где счастье важнее гордости. Где достоинство уступает место возможности.

Возможность — это слово стало главным для меня, оно пришло на смену твёрдому и непоколебимому «нет», превратившему мою жизнь в тёмный душный подвал. Нет души, нет свободы, есть только правила и законы, нарушать которые смерти подобно. Но мы однажды нарушили, и ведь не умерли же. Оба живы, оба дышим. Лежим рядом и смотрим на звёзды. Так почему же не позволить себе быть настоящими?

— Я думаю, эти эмоции нормальны, и они случаются. Но люди воспринимают их сквозь призму табу, если знают, что их связывает родство. Это как нераспустившийся бутон, он так и засыхает. Наш распустился, но не успел дать плоды.

Дамиен молчит, ничего не отвечает. А мне почему-то хочется признаться:

— Я была там.

— Знаю, видел.

— Почему не подошёл?

— Хотел, чтобы сама решилась.

— Я так и не смогла.

— Не смогла, потому что я уже решился. Речь ведь была не о том, чтобы просто подойти. И ты это хорошо понимала.

— Не думаю.

— Чего ты хотела тогда? Зачем было встречаться?

— Чтобы поговорить… мы ведь даже не поговорили!

— О чём говорить, Ева? Как ты представляла себе этот разговор? Спасибо за всё, что было? Не забывай меня? Постарайся прожить счастливую жизнь?

— Я не знаю. Просто увидеть тебя хотелось. Острая недостаточность Дамиена в моей крови… — сознаюсь.

— А я в тот момент уже пережил эту стадию. Меня больше волновал поиск выхода. Я тоже не мог решиться, но ты подтолкнула своей просьбой встретиться, и моя мораль окончательно просела.

— Хочешь сказать, ты уже тогда готов был… переступить?

— Да. Я пришёл. Уже переступил. Но ты не подошла. Не рискнула.

Закрыв глаза, я думаю. Долго и усиленно. И, наверное, он прав — тот мой ступор и был неспособностью сделать табу своей жизнью. Я ещё не была готова. А когда созрела, было уже слишком поздно.

Мне всегда хотелось задать ему этот вопрос:

— И всё-таки, почему она? Почему из трёх миллиардов тебе непременно нужно было остановить свой выбор на ней?

— Наверное, было мало драмы в моей жизни, — усмехается.

Спустя время:

— На самом деле нас связывало общее прошлое. Когда-то я даже думал, что любил её. Мне было с ней хорошо, и я считал нас чем-то серьёзным.