Он беспомощно опустил руку.

– Я зашел узнать, не отвезти ли тебя в офицерское общежитие, – продолжил Моллен. – Завтра ты переедешь в жилое крыло этого здания, но сегодня можешь спать на привычном месте.

– Спасибо, сэр, – отозвался Джим и взглянул на Мэри. – Если Мэри закончила с экскурсией – мы только что пришли...

– Боюсь, что больше показывать нечего, – ответила она. – Лаборатории заперты, и сейчас там никого нет. Я просто подумала, что вам захочется увидеть, где стоят корабли, ваш и Рауля.

– Я вам очень благодарен, – сказал ей Джим. Он повернулся к генералу. – Еще раз спасибо, сэр. Я уже иду.

– Отлично, – откликнулся Моллен.

Он повернулся и пошел к выходу на улицу, Джим за ним. Там было так темно, что поначалу Джим едва разглядел лимузин Моллена, парящий над мостовой в шаге от двери. Мэри осталась на месте. Моллен жестом пригласил Джима внутрь, и они оба сели на заднее сиденье.

– Офицерское общежитие, здание К247, – сказал

Моллен водителю, и они тронулись.

– Да ради всего святого, – сказал наконец генерал, нарушив тишину, воцарившуюся в машине по пути к общежитию, – не сиди ты с таким видом, будто тебя на расстрел ведут. Рано или поздно ты вернешься в космос, я обещаю.

Джим взглянул на него с пробудившейся надеждой.

– Вы правда обещаете, сэр? – сказал он и затаил дыхание.

– Обещаю, – проворчал Моллен. – Только ты сам можешь помешать своему возвращению в космос. Но тебе придется пока потерпеть.

– Я потерплю, – сказал Джим.

Глава шестая

И он стал ждать.

К нему прикрепили старшего лейтенанта и сержанта, которые знали все, что требовалось для того, чтобы его офис функционировал. В день ему приходилось принимать решения примерно в течение пятнадцати минут, а потом делать было больше нечего. Он работал в отделе обеспечения и доставок, и к тому же на не особо высокой должности, если говорить о принятии решений. Бумаги, которые он подписывал, касались либо вещей, которые явно надо было заказать, либо вещей, которые могут пригодиться – или не пригодиться – только через месяцы, а то и годы. Он прислушивался к советам лейтенанта и сержанта, особенно сержанта, и в итоге выполнял свои обязанности без труда и особенно не задумываясь.

Как и все пограничные пилоты, Джим привык в свободное время развлекаться на полную катушку. Но теперь все его время было свободным. Он мог бегать, плавать, играть в теннис или гольф, заниматься в спортзале или дневать и ночевать в офицерском клубе, если захочет.

Всем этим он и занялся. Даже во время рабочего дня офицерский клуб не пустовал – многие работали по ночам, по свободному графику, люди приезжали и уезжали с базы. Но по сравнению с тем, что творилось после пяти, днем это напоминало пустыню. Пограничные пилоты, конечно, заходили в любое время дня и ночи, и с ними он мгновенно находил общий язык.

Но постепенно это удовольствие для него померкло. Прошли недели с тех пор, как он последний раз был на границе, и он все меньше чувствовал себя одним из них. Кроме того, они строили такие же планы, как и он сам раньше, – развлечься, встретить женщину, погулять от души, одним словом, снять стресс, которому он больше не подвергался. Удовольствия, редкие раньше, теперь быстро надоели, потому что были доступны ему в любое время.

Ему нельзя было уходить с базы с другими пилотами, поэтому он не участвовал в большей части их приключений и не мог найти себе подружку. Да, Моллен был прав – только необходимость доклада в Вашингтоне или другая подобная важная причина позволила бы ему покинуть базу. Постепенно Джим обнаружил, что не так уж и нравится ему общаться с подвыпившими еще до ленча друзьями, даже со своими товарищами с границы; что вообще ему не хотелось заниматься тем, чем они обычно занимались на наземных базах, – празднованием того, что они выжили.