Освещение настолько усилилось, что на какое‑то время Джим был ослеплен и не мог ничего разглядеть. Потом он посмотрел вверх и заметил, что на уровне четвертого этажа висят разные краны и толстые канаты. Тогда он понял, зачем укрепили стены, – здание обвалилось бы при поднятии грузов, на которые явно была рассчитана эта техника.

Но по‑настоящему он удивился, когда взглянул на открытое пространство пола. Там стоял не только «Охотник на бабочек», корабль, который был Раулем Пенаром, но и еще один корабль, который он сразу узнал.

– У вас здесь «ИДруг»!

Эхо в пустом помещении превратило его восклицание в крик.

– Конечно, – ответила Мэри. – Ваш корабль связан со спасением Рауля. Мы ничего не знаем, так что мы работаем со всем, что хоть как‑то может помочь.

Джим инстинктивно подошел поближе к «ИДругу» и положил руку на отполированный изгиб носовой части.

– Она тебя не обижает, малыш? – прошептал он так тихо, чтобы не услышала даже Мэри Гэллегер. Прикосновение к металлу, казалось, придало ему уверенности.

Джим повернулся к «Охотнику на бабочек». В отличие от оборудования, корпус корабля не ремонтировали и даже не чистили.

– Похоже, вы не хотели рисковать и менять слишком многое в корабле Пенара, – сказал Джим, обернувшись к Мэри, и голос его прозвучал слишком громко в пустом помещении. – Он выглядел точно так же, когда мы впервые увидели его по ту сторону границы.

– Да, – ответила Мэри. Она подошла поближе и теперь стояла в шаге от него и его корабля и в полудюжине шагов от корабля Рауля. – Нам пришлось взять немного образцов для исследований, но в остальном мы ничего не трогали.

Его внезапно охватило страстное желание посидеть еще раз в кресле пилота «ИДруга». Он не видел свой корабль с тех пор, как приземлился на базе рядом с кораблем Пенара. Несколько раз он пытался к нему попасть, но его завернули, объяснив, что ни к «ИДругу», ни к «Охотнику на бабочек» никого не пускают, пока их не проинспектируют все отделы, начиная с разведки, которые считают, что им есть зачем инспектировать корабли.

В тот же самый момент ему показалось, как будто что‑то мелькнуло в обращенном на него взгляде Мэри, мелькнуло и исчезло. Что это было и не плод ли это его собственного воображения, он не знал. Жалость? Но у Мэри не было причин жалеть его, да он и не был уверен, что она способна на жалость.

Но пока он думал об этом, стремление снова посидеть в кресле пилота привело его в движение. Он развернулся, прошел три шага вдоль борта «ИДруга» и положил руку на рычаг входного люка.

– Раз я здесь, загляну внутрь...

– Нет! – сказала Мэри так резко, что он невольно остановился.

Он развернулся к ней.

– Это мой корабль.

– Мне очень жаль, – сказала Мэри. – Это часть протокола – вы же знаете, как это бывает. Внутрь нельзя никому, кроме меня и моей команды.

Она улыбнулась ему с оттенком грусти.

– Мне очень жаль, – сказала она таким тоном, будто и правда имела это в виду, – Вы же знаете, приказы...

Но пограничные пилоты редко действовали по уставу, иначе большая их часть давно бы уже погибла.

– Ну, приказы приказами, – сказал он легкомысленным тоном, снова поворачиваясь к люку, – а все‑таки...

– А все‑таки ты их выполнишь! – послышался резкий голос Моллена. Джим обернулся и увидел генерала, а с ним сержанта, дежурившего при входе, или его двойника, которые подошли со стороны «Охотника на бабочек».