|
- Что толку от графской короны, если приданого у тебя не больше, чем у жены какого-нибудь лавочника? Да и многие из них гораздо богаче нас! Недавно на нашей площади в Кенсингтоне поселилась вдова бакалейщика с Лондонского моста, и у ее дочек втрое больше платьев, чем у меня. И хотя им прислуживает только один слуга и две горничные, я знаю, что они едят и пьют в тысячу раз лучше нас, а не довольствуются, как мы, остатками холодного жаркого, пусть его и подают на серебре и в доме у нас полно наглых, ленивых бездельников-лакеев! - Ха-ха! Я рад, что обедаю во дворце, а не дома! - сказал мистер Уилл. (Мистер Уилл благодаря протекции тетушки получил через графа Пуффендорфа, Хранителя Королевской (и Высочайшей Курфюрстовой) Пудреной комнаты, одну из мелких придворных должностей - помощника хранителя пудры.) - Почему я не могу быть счастливой, обходясь только моим собственным титулом? - продолжала леди Фанни. - Ведь таких людей очень много. Наверное, они счастливы даже в Америке. - Да-с! Со свекровью, которая, судя по тому, что мне о ней известно, сущая мегера, с завывающими индейцами, и с опасностью лишиться скальпа или попасть на обед диким зверям всякий раз, когда ты идешь в церковь. - Ну, так я не пойду в церковь, - сказала леди Фанни. - Пойдешь, пойдешь - и с первым, кто тебя об этом попросит, Фан! - захохотал мистер Уилл. - И старушка Мария тоже, да и любая женщина - все вы на один лад! - И Уилл продолжал смеяться, очень довольный своим остроумием. - Чему это вы смеетесь, любезные мои? - осведомилась госпожа Бернштейн, выглядывая из-за гобелена, которым была занавешена дверь на галерею, где они беседовали. Уилл уведомил ее, что его матушка и сестрица грызутся (что отнюдь не было редкостью, как отлично знала госпожа Бернштейн), потому что Фанни решила выйти за кузена - за дикого индейца, а ее сиятельство ей не разрешает. Фанни возмутилась. С самого первого дня, когда маменька запретила ей разговаривать с этим молодым человеком, она и двумя словами с ним не обменялась. Она помнит, что приличествует ее положению. И она не хочет, чтобы ее скальпировали индейцы или съели медведи. Лицо госпожи де Бернштейн выразило недоумение. - Если он остается не из-за тебя, то из-за кого же? - спросила она. - Возя его по гостям, вы старались выбирать такие дома, где все женщины или уроды, или еще не вышли из младенчества, а мне кажется, что мальчик достаточно горд и в молочницу не влюбится, а, Уилл? - Гм! Это дело вкуса, сударыня, - ответил Уилл, пожимая плечами. - Вкуса мистера Уильяма Эсмонда - верно. Но не этого мальчика. Эсмонды, воспитанные его дедом, не строят куры на кухне. - Что же, сударыня, могу только сказать, что вкусы бывают разные. И людская моего брата - совсем не плохое место для таких похождений. А если это не Фан, то остаются только горничные и старушка Мария. - Мария! Невозможно! - Но госпожа Бернштейн не успела еще договорить, как ей внезапно пришло в голову, что "та перезрелая Калипсо и вправду могла пленить ее юного Телемака. |
