|
.. И вот, представь, я пошла на днях к мистеру Григу, галантерейщику, купить пелеринку для малыша и смотрю - он стоит там за прилавком! Меня это ужасно поразило, и я все хотела рассказать об этом тебе, но как-то к слову не пришлось. Я попросил жену описать мне, как этот малый одет, и отправился поглядеть, у кого такие красивые глаза; я увидел маленькое, кривоногое, жалкое создание в синем камлотовом кафтане, с рыжими космами, перехваченными грязной ленточкой, и у меня даже не хватило духу в чем-либо упрекнуть мою супругу: я проявил великодушие и ничего не сказал ей тогда, и лишь прочтя эти строки, она узнает, что я поглядел на ее пассию. Если бы наши жены видели нас такими, какие мы есть, размышлял я, так же ли сильно любили бы они нас? А может быть, и мы так же заблуждаемся на их счет, как они на наш? Но как бы то ни было, я верю, что одно правдивое лицо, которое я сейчас вижу перед собой, никогда меня не обманывало. Дабы не вводить наше молодое поколение в соблазн и не подавать ему дурного примера своим безрассудством, я промолчу о том, с какими ничтожными средствами начинали мы с миссис Тео нашу жизнь. Моя злополучная трагедия не принесла нам ни пенса, хотя в дальнейшем, после ее публикации, она получила довольно благоприятные отзывы в журналах и даже удостоилась однажды похвалы самого мистера Кембла. Наш добрый друг лорд Ротем советовал опубликовать пьесу, собрав денег по подписке, и прислал мне банкноту, прося оставить сто экземпляров для него и для его друзей; но такой способ изыскания денег был мне всегда не по душе, и я предпочел остаться при моей бедности, sine dote {Без приданого (лат.).}, и запер под замок свою рукопись, приложив к первой странице листок со стихами моей бедной женушки. Я не знаю, почему моя пьеса вызвала такое недовольство при дворе, если не считать того обстоятельства, что актер, исполнявший главную роль, тайком обвенчался с дочерью графа. Впрочем, мне говорили, что речи, которые я вложил в уста некоторых краснокожих персонажей, с большим пафосом клеймивших честолюбие британцев, их стремление править миром и тому подобное, были признаны антигосударственными и опасными, и это лишило меня последней надежды на монаршью милость, если я еще и мог таковую питать. Что же мне оставалось делать? Спустя несколько месяцев после провала моей трагедии я, подсчитав остатки своего капитала (это не составило труда и не заняло много времени), пришел к выводу, что мне следует расстаться с моей славной квартиркой в Блумсбери, и уведомил об этом нашу домохозяйку. Ради здоровья моей супруги, сказал я, нам необходимо переселиться за город. Впрочем, мы не поехали дальше Ламбета, и наш верный Гамбо и Молли переселились вместе с нами, так что, невзирая на нашу бедность, мы продолжали пользоваться услугами горничной и ливрейного лакея, совсем как если бы были состоятельными людьми, и наши добрые родственники не преминули, конечно, поднять крик, осуждая нас за мотовство, - ведь кому же, как не им, выискивать в нас недостатки и оповещать а них весь белый свет? Однажды, возвратись из ^Лондона, где мне пришлось побывать у кое-кого из книгопродавцев, я увидел знакомую ливрею и узнал родовой герб на роскошной золоченой карете, стоявшей перед трактиром неподалеку от нашего жилища. |
