Бункер молчал. Эта тишина была хуже любого шума. Она была тягучей, мёртвой, как в склепе. Лишь изредка её нарушал отдалённый скрежет — где-то глубоко в конструкциях проседала перекрытая взрывом балка или обрушивалась в тоннель гора мусора. Воздух пах гарью, озоном, разложившейся органикой и той особой, тошнотворной сладостью «цветущей плоти», что уже начинала въедаться в стены, превращая бетон в губчатую, больную субстанцию.

Мы шли по пути, который наши бывшие соратники, судя по следам, проложили на выход. Их следы были чёткими, уверенными. Я опасался, что найду здесь трупы Тани с Лёхой, но, видимо, брать на себя лишний риск предатели не решились. Им итак предстоит дать отчёт на амулете Истины — интересно даже, как сволочи будут выкручиваться…

Они бежали отсюда, нагруженные добычей, не оглядываясь. Гордей, Артём… Их имена теперь были для меня пустым звуком, лишённым веса. Просто метки на карте предательства. О них следовало подумать позже. Если будет «позже».

Первый серьёзный завал встретился через час. Не просто груда обломков — часть потолка тоннеля рухнула, перекрыв проход почти полностью. Оставалась лишь узкая щель в самом верху, у свода. Синицыны, судя по следам, пролезли там. Их следы огибали груду, а затем вновь сходились по другую сторону. Для них, лёгких и не обременённых, это было делом техники.

Для меня, с грузом на плечах и телом, которое вот-вот развалится на запчасти, это была почти непреодолимая преграда. Я остановился, переводя дух. В ушах звенело. Ярость, холодная и рациональная, поднялась из желудка комом. Не может быть. Не здесь. Не после всего.

Я опустил отца Марка на относительно ровный участок пола, прислонив его к стене. Его голова безвольно упала на грудь. Я проверил пульс — слабый, почти нитевидный, но стабильный. Пока.

Нужно было думать. Лезть с ним наверх по неустойчивой груде — самоубийство. Один неверный ход — и нас обоих завалит тоннами бетона. Обойти? Тоннель, судя по старым схемам, что я мельком видел в одном из помещений, был единственным прямым путём к верхним уровням. Альтернативные маршруты были завалены ещё во время Падения или позже, при обрушениях.

Я подошёл к завалу, включив то, что осталось от магического зрения. Картина была удручающей. Обломки не просто лежали — они были пронизаны тончайшей паутиной трещин, в которых пульсировал тусклый, больной свет остаточной Порчи. Структура была крайне нестабильна. Любое резкое движение, мощный всплеск энергии могли вызвать цепную реакцию.

Но была и слабость. В самом центре завала, там, где одна массивная плита легла на другую под углом, образовалась своеобразная арка. Она была невысокой, не более метра, и вела в темноту, но за ней, судя по слабому движению воздуха, было пространство. Нужно было её расширить и укрепить.

Маны у меня почти не было. Та, что плескалась в резервуарах, уходила на поддержание базовых функций тела и сдерживание внутренней бури. Но был другой ресурс. Тот самый, ядовитый, чужеродный поток, что отец Марк выбил из реактора. Он горел во мне, как кислота. Его можно было использовать. Осторожно. Как взрывчатку.

Я приложил ладони к холодной поверхности плиты, закрыл глаза. Внутренним взором я увидел хаотичные вихри энергии внутри себя, бушующие, необузданные. Моя воля, закалённая годами службы и месяцев охоты, была тем тиглем, в котором эта сила ковалась. Я не пытался её контролировать — я её направлял. Тонкой струйкой, как резак, я выпустил сгусток этой ядовитой мощи в трещину между плитами.