— Я не знаю, что именно должен делать, чтобы помочь тебе, уважаемый, — честно признался отец Марк, опуская меня спиной к холодному металлу основания. — Я только могу… попытаться создать мост. Направить поток. Но контролировать его, фильтровать… это должен будешь ты. Или твоё тело. Или то, что в тебе осталось от прежней мощи.

Он погрузил меня в капсулу, в которой всё ещё оставалось около половины жидкости, и отступил на шаг. С трудом поднял дрожащие руки, сплёл пальцы в сложном, заковыристом жесте. На лбу выступили капли пота, смешиваясь с копотью и стекая по вискам. Он заговорил. Не на местном наречии, а на древнем, церковном языке, полном твёрдых согласных и странных, режущих ухо интонаций. Это была не молитва о спасении. Это была команда. Приказ силе, данной ему, вмешаться.

От его рук потянулись тончайшие нити серебристого света. Они были призрачными, едва видимыми, но несли в себе невероятную концентрацию воли. Они устремились не ко мне, а к кристаллу реактора. И вонзились в его мутную толщу.

Кристалл вздрогнул. Его пульсация участилась, стал слышен низкий, нарастающий гул. Синие, больные жилы на его поверхности вспыхнули ярче, створки реактора словно сами собой сомкнулись, а жидкость вокруг меня вскипела, словно бы становясь чище. Отец Марк скрипяще вдохнул, его тело напряглось до предела. Нити серебряного света стали толще, превратившись в дрожащие каналы. Он не отбирал силу у реактора. Он пробивал в ней брешь. Создавал управляемую утечку.

— Готовься! — выкрикнул он, и кровь хлынула у него из носа, заливая губы и подбородок.

И поток хлынул.

Это не была чистая энергия. Это был сгусток самой что ни на есть Порчи, витальной некроэнергии, искажённой воли ведьмы и древней скверны места. Но отец Марк, ценой неимоверных усилий, пропустил её через фильтр своей священной магии, сдирая с потока самые ядовитые, самые агрессивные наслоения. То, что достигло меня, было всё ещё адской смесью, но лишённой направленной злобы. Просто дикая, необузданная, сырая сила.

Она ударила мне в грудь.

Мир взорвался болью. Но это была уже иная боль. Не тихий пожар изнутри, а удар молота по наковальне. Моё тело, мои перегретые, повреждённые системы содрогнулись. Биореактор в груди, до этого лишь хрипевший, вдруг взвыл. Не от разрушения — от перегрузки входящим потоком. Но это был крик жизни. Он начал крутиться, с жадностью умирающего хватая эту ядовитую, но мощную субстанцию и с дикой, нечеловеческой эффективностью начал её перерабатывать, расщеплять, вбрасывая в истощённые контуры.

Это было сродни тому, как если бы утопающему влили в глотку чистейший спирт. Он сожжёт пищевод, но даст жар, который не даст умереть от холода.

Дёрнувшись и чуть привстав, высунув лицо над водой, я закричал. Беззвучно, потому что голосовых связок не хватило. Но всё моё существо вопило от невыносимого противоречия: разрушения и восстановления, идущих рука об руку. Я чувствовал, как ломаются какие-то окончательно перегревшиеся узлы, но тут же, на этом месте, из грубой энергии Порчи начинало нарастать что-то новое, временное, живучее.

Отец Марк рухнул на колени, поддерживая поток лишь силой одержимости. Кровь текла у него из ушей, из-под ногтей. Он умирал, переводя свою жизнь в эти серебряные каналы, в этот безумный фильтр.

И вдруг поток прервался. Не потому, что он кончился. Кристалл реактора, истощённый, потрескавшийся, погас. Его синее свечение сменилось тусклым серым, а затем он рассыпался в груду тёмного, безжизненного песка. Работа была сделана.

Тишина. Гулкая, оглушительная.

Я лежал, чувствуя, как внутри меня бушует чужая, яростная буря. Но я больше не умирал. Я держался. Системы, пусть и работающие на чужеродном, опасном топливе, снова функционировали. Слабо, с перебоями, но они качали кровь, фильтровали нейротоксины, давали достаточно энергии, чтобы я мог думать.