– Но вечеринка особенная, – настаивает Хейли. – Они просят нескольких девушек, но по одной на каждого. На тебя специальный вызов.

– Корпоративная рождественская вечеринка?

– Ну, можно сказать и так.

Нора смотрит на часы. 10:35 утра. Пора вставать, пить кофе и грейпфрутовый сок и отправляться в спортклуб.

– Давай соглашайся же, – настаивает Хейли. – Будет весело. Даже я пойду.

– А где это?

– И это тоже необычно.

Вечеринка в Нью‑Йорке.

– Вот это елка так елка! – поворачивается Нора к Хейли.

Они стоят у катка на Рокфеллер‑Плаза, рассматривая громадную елку. На площади толпятся туристы. По радио громко передают рождественские песнопения, звонит в колокольчики Армия спасения в костюмах Санта‑Клаусов, разносчики с тележек громогласно зазывают покупать теплые каштаны.

– Видишь? – замечает Хейли. – Я же говорила тебе, будет весело.

И правда весело, признается себе Нора.

Пять девушек и Хейли прилетели первым классом ночным рейсом, их встретили на двух лимузинах в Ла Гуардиа и отвезли в отель «Плаза». Нора бывала там, конечно, и прежде, но никогда на Рождество. Все по‑другому. Красиво, чуть старомодно из‑за украшений повсюду, и комната у нее с видом на Центральный парк, где даже экипажи, запряженные лошадьми, украшены венками из остролиста и ветками пуансеттии .

Нора немножко поспала, приняла душ, потом они с Хейли отправились в серьезный поход по магазинам: «Тиффани», «Бергдорф», «Сакс», – Хейли покупала, Нора в основном просто смотрела.

– Раскошелься немножко‑то, – замечает Хейли. – Ты такая скупердяйка.

– Я не скупердяйка, – возражает Нора. – Я бережливая.

Потому что тысяча долларов для нее не просто тысяча долларов. Это проценты с тысячи долларов, вложенных на срок, скажем, в двадцать лет. Это квартира на Монпарнасе и возможность комфортно жить там. И потому она не швыряется деньгами, она хочет деньги вкладывать, пусть работают на нее. Но все‑таки она покупает два кашемировых шарфа: один для себя, другой для Хейли, – и холодно очень, и ей хочется сделать Хейли подарок.

– Вот, – говорит Нора, когда они снова выходят на улицу. Она вытаскивает серовато‑белый шарф из сумки. – Надень.

– Это для меня?

– Я не хочу, чтобы ты простудилась.

– Какая ты милая!

Свой шарф Нора тоже повязывает на шею.

Стоит ясный, морозный, такой обычный для Нью‑Йорка день, когда глоток воздуха обжигает холодом, а по каньонам авеню заметает порывистый ветер, кусая прохожим лица и заставляя слезиться глаза.

Глаза Норы, когда она смотрит на Хейли, тоже наполняются слезами. Она убеждает себя, что это от холода.

– Ты когда‑нибудь видела рождественское дерево? – спрашивает Хейли.

– Какое?

– Елку в Рокфеллер‑Центре, – объясняет Хейли.

– Нет.

– Тогда пойдем.

И вот теперь они стоят вытаращив глаза, дивясь на огромную елку, и Норе приходится признать, что ей и правда весело.

Это его последнее  Рождество.

Вот что втолковывает Джимми Персик Солу Скэки.

– Ведь это, черт его дери, последнее мое Рождество за стенами тюряги, – говорит он. Он звонит из одного телефона‑автомата на другой, чтобы не радовать фэбээровццев. – Пришпилили они меня, Сол, намертво. Припаяют срок от тридцатника до пожизненного по этому хренову акту Рокфеллера. К тому времени, пока я снова получу девку, мне, может, вообще уже плевать будет на них на всех.

– Но...

– «Но» еще какие‑то, – перебивает Персик.