Они дошли до изумрудно‑зеленого, без полицейских знаков «шевроле». Том Молья открыл дверцу со стороны пассажира, и Слоун уже наклонился, чтобы скользнуть на сиденье, но рука Мольи схватила его за плечо, прежде чем он успел ощутить, как из автомобиля на него веет жаром, словно из раскаленной печи.

– В это время года приходится проветривать машину, Джон. А не то спечешь себе задницу. Вы откуда?

– Из Бостона.

– Там тоже жарища. Видел в телевизионных новостях. По всему восточному побережью на тротуарах хоть яичницу жарь.

– Хотелось бы поскорее.

– У нас есть время. – Наклонившись, детектив принялся собирать разбросанные по полу машины газеты и обертки и перемещать их на заднее сиденье. – Простите за этот свинарник. – Он опустил руку в карман, вытащил оттуда недоеденный сандвич с копченой колбасой и, сунув его в рот, продолжал рыться в карманах.

– Они у вас в руке, – сказал Слоун, указывая на ключи от машины.

Молья вытащил изо рта сандвич.

– Жена говорит, что я себя гроблю, но холестерин у меня как у двадцатилетнего. – Он пожал плечами. – Вот и прикиньте. – Он гордо позвенел ключами перед лицом Слоуна с видом мальчишки, отбившего трудный бейсбольный мяч. – Ладно, поехали. Не хочу, чтобы вы опоздали.

Дорога до Вашингтона была живописной, но знойной. О температуре за окном детектив отозвался так: «С легкостью перемахнула за девяносто и теперь подбирается к ста», что, в общем‑то, можно было отнести и к скорости, с которой они мчались. «Шевроле» не имел кондиционера. Со спущенными стеклами казалось, что впереди них крутится винт самолета.

– Не так страшна жара, как влажность! – крикнул Молья, стараясь заглушить шум ветра. – Можете объяснить смысл этого высказывания, Джон?

Слоун улыбнулся и пожал плечами.

– И я не понимал его, пока не переехал на восточное побережье. К жаре еще можно приспособиться, но чувствовать себя постоянно так, словно тебя посадили на садовую прыскалку, – нет уж, увольте! Лишает последних сил. А с другой стороны, если б не летние месяцы, я был бы фунтов на десять толще. Жена моя в последнее время от моего ворчанья лишь отмахивается, говорит, я цепляюсь за эту дряхлую развалину, вместо того чтобы купить что‑нибудь поприличнее, с кондиционером, специально, чтоб было за что ругать Западную Виргинию! – Он улыбнулся такой идее. – Что ж, она недалека от истины.

– А откуда вы родом, детектив?

– Из Окленда, Калифорния, – с видимой гордостью сказал Молья. – И называйте меня Моль. Меня все так зовут.

– Ладно.

Молья покосился через плечо на Слоуна.

– Хорошее прозвище для детектива, а?

Слоуну в голову это не пришло.

– Да, пожалуй.

– Может, потому и судьба у меня так сложилась. Знаете, ну, как если бы метеоролога звали Шторм или Смерч. Возможно, это и совпадение, но я ведь уже в третьем поколении коп. Видать, все‑таки неспроста.

– А в Западной Виргинии как очутились?

– Как очутился? Из‑за женщины, естественно, из‑за чего же еще? Не думал, что брошу когда‑нибудь Северную Калифорнию, да вот угораздило влюбиться в девушку из Западной Виргинии, а она это поставила одним из условий. – Он пожал плечами. – Что прикажете делать? А я‑то был влюблен. Далековато от дома, конечно, и временами тоска пробирает, но места здесь красивые и спокойные, детям раздолье. В округе у меня все соседи дверей не запирают, так и спят за сетчатыми. И все же взять парня из Окленда... Вы‑то хоть бывали там?

– В Окленде? Нет. В Сан‑Франциско, вот там я бывал.

– Ну, это ж небо и земля. Сан‑Франциско – это вино и сыр, а Окленд – пиво и колбаса. Прилипает к тебе так, что не отдерешь, под ногти забивается, как грязь, – трудно вычистить.