Медсен потянулся, и в шее у него хрустнуло. Ноги его затекли, а ухо вздулось и покраснело от бесконечных телефонных переговоров – чиновники и политики звонили один за другим. Вот что он ненавидел в Вашингтоне – это необходимость согласовывать и пересогласовывать каждый шаг, а решив что‑то, решать заново. Всем до всего дело. И каждый в своем праве вмешиваться. Неудивительно, что ничего не решается. Слишком много посредников, промежуточных инстанций, слишком многое приходится утрясать, чтобы довести до финала; каждый пустяк требует санкции президента, без него и задницу не подотрешь.

Но наступит и этому конец. Медсен покажет им, что такое настоящая власть, такая власть, какую Вашингтон еще не видывал. Решать будет он, и решения его будут выполняться.

Ожидая чернового варианта речи президента, Медсен взял со стола верхнюю газету из лежавшей там пачки. Стопка не рассыпалась. Он просмотрел заголовки и параграфы, отчеркнутые его помощником. После двадцати минут чтения он принялся за нижнюю газету – экземпляр «Бостон глоб». И моментально внимание его привлек заголовок над двумя колонками текста:

«Семья Браника хочет нанять частного следователя».

Он ухмыльнулся. Пускай. Пускай потратят деньги. Может быть, тогда успокоятся. Ни к чему их расследование не приведет, и они будут вынуждены взять назад свои слова насчет Министерства юстиции. Штатские и военные и к смерти относятся по‑разному. Солдатам известно, что смерть всегда ходит рядом, они учитывают ее возможность. Люди живут и умирают. Одни умирают, служа своей стране, защищая ее основополагающие принципы. Другие умирают в преклонных летах. Но все же умирают. Умирают, потому что пришел их час. Солдаты воспринимают смерть как естественную часть природного цикла. Штатским это не дано. Они могут годами оплакивать своих умерших супругов, родителей, детей. Они сооружают святилища в память тех, кто почил раньше их, молят их о помощи, просят направить их на их жизненном пути. Когда умерла его Оливия, Медсен дал себе сорок восемь часов на то, чтобы привести себя в порядок, а потом двигаться дальше. Но он уложился в тридцать шесть.

Он прочел и заметку под заголовком «В Бостоне перед семейным гнездом Браников была проведена встреча с прессой». В заметке не сообщалось ничего интересного. Медсен хотел было уже отложить газету, но взгляд его переметнулся к фотографии, сопровождавшей текст. На фотографии он увидел женщину, стоящую перед микрофоном. Ее окружала группа людей. Что тебе клан Кеннеди! Подпись указывала, что женщина на фотографии – это Эйлин Блер. Немезида Риверса Джонса. Уяснив себе это, Медсен широко улыбнулся. Судя по его голосу, Джонс явно испытал облегчение, когда узнал, что Блер возвращается в Бостон, а разбирать кабинет Джо Браника пришлет вместо себя мужа. Медсен взглянул на часы. Вот сейчас, вероятно, Джон Блер беседует с Пиком. И все будет кончено. Семейство не станет больше раскапывать кладбище, которое он, Медсен, для них разбил.

Он опять взглянул на фотографию. Семейство окружило Блер, как сектанты окружают своего проповедника на сходке. Клан католиков‑ирландцев встал как один на защиту своего члена, начиная с мужчины, стоящего непосредственно рядом с ней. Ее муж.

Джон Блер.

Пик окинул Слоуна скорбным взглядом серо‑голубых глаз и одарил его улыбкой, ставшей столь знаменитой за время избирательной кампании и так эксплуатируемой потом политическими карикатуристами. В глазах его не было ни узнавания, ни смятения.

– Джон. Как я рад. Хотелось бы только, чтобы встреча наша происходила по другому поводу.

Слоун почувствовал, как с плеч у него скатилась немыслимая тяжесть – словно тысяча бандитов, навалившихся на него, вдруг оставили его в покое.

– Господин президент, – сказал он, пожимая руку Пику. – Спасибо за то, что приняли меня. Могу вообразить себе, насколько загружен ваш рабочий день.