Дворники постукивали на лобовом стекле. Клочья тумана, одни густые, другие пореже, наползали, окутывая двухэтажный многоквартирный дом, как в фильме ужасов. Как и многое другое в жизни Слоуна, дом был запущен и нуждался в ремонте. Беспощадная сырость и соленый морской воздух покрыли кровельную дранку беловатым налетом. Металлические рамы проржавели, и их надо было менять. Краска местами облупилась, навес для автомобилей заметно подгнил. Восемь лет назад Слоун, вняв совету агента по недвижимости, вложил накопленные средства в покупку восьмисекционного дома с прилегающим к нему пустым участком. Территория тогда осваивалась, и застройщики платили неплохие деньги, превращая дома на побережье в кондоминиумы, но потом произошел кризис, цены рухнули, и Слоун стал владельцем «белого слона». Когда дом освободился, Слоун сам вселился в него из соображений экономии и вовсе не надеясь получить от проживания в нем хоть какое‑то удовольствие. Но за прошедшие годы он к дому привязался – так привязываются к старой паршивой собаке, от которой все равно не избавишься. Он спал с раздвинутой балконной дверью, в которую врывался шум прибоя, и мерный шум волн, бьющихся о берег, успокаивал, словно стук маятника на часах самой природы, напоминание о быстротекущем времени.

Слоун выключил зажигание и, откинувшись на спинку кресла, замер.

«У вас просто талант какой‑то... ведь то, что вы сделали с присяжными...»

Слова Патриции Хансен, сказанные в зале суда, продолжали звучать в ушах. Годы практики научили его не спешить после оглашения приговора, он и не спешил, методично складывал свои блокноты и вещественные доказательства и всегда старался выйти из зала заседаний последним. Он не хотел рукопожатий и похлопываний по плечу. Ведь для семьи потерпевшего победа адвоката противоположной стороны была как бы вторичной потерей их любимого человека, что делало Слоуна, справедливо или нет, фигурой достаточно мрачной. Он предпочитал покинуть зал тихо‑спокойно и в одиночестве. Но мать Эмили Скотт не дала ему такой возможности.

Когда он уже собрался уходить, Патриция Хансен все еще оставалась на своем месте в амфитеатре – она сидела, прижимая к груди свернутую газету. Но когда Слоун уже был в дверях, она встала и шагнула в проход.

– Миссис Хансен...

Она предостерегающе подняла руку.

– Не надо! Не смейте уверять меня в своем сочувствии! – Она произнесла это почти шепотом, и голос ее был скорее усталым, чем раздраженным. – Вам дела нет до моей утраты! Будь это не так, вы никогда не сделали бы того, что сделали! – Она замолчала, но, видно, еще не выговорилась. – Ведь поступок Карла Сэндала... Я даже могу... – Она сглотнула слезы, изо всех сил стараясь не показывать Слоуну глубины своей скорби. – Я даже могу это понять. Ущербный в социальном плане больной человек. Психопат. Ведь вы так его охарактеризовали. Но его преступление бледнеет в сравнении с тем, что сделали вы – сделали Эмили, сделали нашей семье, самому понятию правосудия! Вы всех обвели вокруг пальца, мистер Слоун, вот что вы сделали!

– Я только исполнял свой служебный долг, миссис Хансен.

Патриция Хансен ухватилась за эти слова, как актер за удачную реплику.

– Ваш служебный долг? – издевательски протянула она, с бесконечным презрением окинула взглядом зал, а потом опять вперилась в Слоуна своими холодными как сталь серо‑голубыми глазами. – Вы просто себя уговариваете, мистер Слоун, и, может быть, от повторения этих слов вы в один прекрасный день и сами в них поверите, поверите, что все в порядке! – Она раскрыла газету, сличая стоявшего перед ней мужчину с газетным снимком. – У вас просто талант какой‑то... ведь то, что вы сделали с присяжными... Не знаю, как вам это удалось, как вы смогли их убедить. Они ведь отказывались вам верить! Я видела это, когда они вернулись в зал.