– Господи!

– Мне предстояло выяснить истину. При удушении кровь в сосудах останавливается, и смерть наступает от нехватки кислорода – сперва отказывает мозг, потом сердце. Такое полное нарушение системы кровообращения весьма сходно с нашим случаем. Кровь не поступает в ткани одинаково – точно так же, как при сильном ранении – пулевом или ножевом.

– То есть ты хочешь сказать, что и наш случай больше похож на асфиксию, чем на смерть от непосредственного ранения?

– Именно.

– Кто‑то задушил его.

– Нет, не думаю.

– Но ты же только что...

– Обычно в случаях медленной смерти от удушья, то есть от недостатка кислорода, всегда можно обнаружить многочисленные микрокровоизлияния на внешних тканевых покровах – сердца, легких и в вилочковой железе на шее. Вторым признаком, уже не столь очевидным, является набухание тканей мозга. Учитывая состояние черепа, в данном случае определить последнее было бы затруднительно. Пришлось бы делать трепанацию, то есть вскрытие по всем правилам.

– И тогда...

– Я просто считаю, что умер он куда быстрее.

– Почему?

– Отсутствуют следы борьбы, сопротивления. Логично было бы видеть какие‑нибудь отметины на теле – синяки, как у Купермана. Ведь мужчина он рослый. В хорошей физической форме. Мускулистый. Если б его душили, мы бы видели следы этого вокруг носа, рта. Повреждения сосудов. Ссадины, царапины на руках, синяки. Но если не считать дырки в черепе, ничего подобного мы здесь не наблюдаем. Я знаю, что пристрелили его уже мертвого. Но отчего он умер – не знаю.

– Ну а твои предположения?

Хо покачал головой.

– Очень немногие из известных мне химических средств не оставляют на внутренних органах характерных следов, которые выявились бы при лабораторном исследовании.

– Но такие средства все же есть? – спросил Молья.

– Есть. Например, двуокись углерода. Но к чему я веду, Том: убийцы этого парня – как и Купермана, если ты прав, – никакие не любители. Проделано все без сучка без задоринки. Чуть ли не идеально. Они знали, что делали, и выполнили свою работу отлично.

Они посидели, слушая шум вентилятора, похожий на жужжание тучи комаров.

– Прости, что я втянул тебя в эту историю, Питер, – сказал Молья. – Чистый эгоизм с моей стороны.

– Но это и моя работа, Том.

– Ни единая душа ничего не узнает, Питер. Я скрою это от всех.

– Что же ты собираешься делать?

– Они убили копа, Питер.

– Но у тебя нет доказательств. Ни малейших.

– Знаю. Но всегда что‑нибудь да появляется. Преступлений, выполненных совершенно чисто, не бывает. Что‑нибудь всегда проваливается в щели, Питер. Ты и сам прекрасно знаешь, а раз так, я буду ждать, чтоб подхватить и вытащить это на свет божий.

– Только не дай им возможности приволочь тебя ко мне в брезентовом мешке, Том.

– Все будет хорошо.

Хо встал.

– Ну, я отправляюсь домой – ужинать с женой и детьми. И тебе советую сделать то же самое. – И поставив на кофейный столик пивную бутылку, он подошел к сетчатой двери и потянул ее на себя.

– Питер! – Хо обернулся. – Спасибо тебе, – сказал Молья.

Хо вышел на крыльцо, и сетчатая дверь за ним захлопнулась. Том Молья, оставшись в гостиной, следил, как друг его идет по дорожке – силуэт, нечетко видимый в вечернем сумраке сквозь сетку двери.