Подстегиваемый опасностью, он начал спускаться, но внезапно осознал, что совершил непростительную ошибку: за кустом молодого инжира скала круто уходила вниз. Еще одно движение, и он не удержался бы…

Противная дрожь охватила тело. Медленно, замирая от страха, он попытался, вскарабкавшись на камни, вернуться к дороге, но услыхал голоса. Иосиф судорожно уцепился за тонкий ствол инжира, чувствуя, как начинает скользить нога…

Он лихорадочно решал, что лучше сделать: бросить сумку с золотым мундиром в пропасть или спрятать где‑либо здесь, на обрыве…

Но он не совсем верно определял свое положение. Действительно, его мог заметить каждый, кто подошел бы к краю пропасти. Но в том‑то и дело, что никто из полицейских не решался приблизиться к краю, боясь обвала. Да и страшно было глядеть с дороги в долину, которая открывалась далеко внизу сквозь сизоватую дымку. Каждому было понятно, что упавшего ожидала страшная смерть.

– Он где‑то здесь, нет сомнения, – послышалось над самой головой. – Повторите прочес с самого начала. И та группа, что поджимает снизу, пусть еще раз обследует каждый клочок земли. Он мог забраться в любую нору, в любую щель. Повторите приказ: первому, кто обнаружит опасного государственного преступника, будет выдан велосипед лучшей иностранной марки с двумя запасными камерами и талон на крупу…

Поиски «преступника» продолжались до позднего вечера. Иосиф терял последние силы.

Когда грузовик ушел, он с трудом вскарабкался на пустынную дорогу, но идти не мог и долго лежал, не имея сил даже пошевелиться.

Позднее он узнал, что только это и спасло его, потому что полицейские только сделали вид, что уехали, а на самом деле кругом расставили свои секреты.

Повезло, повезло…

Ночью он пошел к перевалу, рассчитывая забраться в дом какого‑либо советника, чтобы поесть и переодеться.

Заранее продумав маршрут, Иосиф почти не блудил. Он не пошел через кукурузное поле, а свернул на проселочную дорогу, которая привела к поместью, окруженному высоким забором. За забором бегали овчарки – слышался глухой, яростно‑настороженный лай.

Он определил, что собаки бегают по проволоке, стало быть, не так страшны.

Иосиф не любил собак. Не любил за то, что они с одинаковым усердием служили и хорошим и плохим людям.

Обойдя вокруг поместья, Иосиф решил, что лучше всего проникнуть внутрь со стороны сада.

«Заберусь в сад, а там будет видно. Если нападут собаки, буду стрелять, и тогда уже волей‑неволей придется будить хозяев», – решил Иосиф. После напряженного дня все казалось простым.

И ему опять повезло. Пока он раздумывал, звезды пропали, воздух сгустился, и – началась гроза. При свете молний он залез на забор, а потом забрался на открытую веранду.

Рыча пробежали овчарки. Вероятно, они учуяли чужака, но дождь, падавший стеной, сбивал запах, к тому же кругом грохотало, и лай походил в этом шуме скорее на жалкий скулеж, нежели на призыв хозяев к бдительности.

Отворилась дверь на веранду. В темноту вышли двое.

Иосиф нырнул под большой круглый стол.

В креслах возле стола расположились, как выяснилось, владелец поместья и командир полицейской части, проводивший в районе облаву.

– …Не знаю, майор, как вы, но я повсюду ощущаю, что меня контролируют. Конечно, свои люди не обидят, а все же неприятно. Здесь, на веранде, мы можем пооткровенничать гораздо больше, чем в гостиной за картами.

– Так, – сказал полицейский, – только я, в отличие от вас, не считаю подслушивание безобидной шуткой. Все мы заодно, когда дело касается аборигенов, но едва речь заходит о чем‑либо более существенном, о высшей власти, например, среди нас находятся те, которые стремятся оговорить и испачкать остальных, претендуют на первенство, как будто это их наследственное право.