— Я всё сказал.

— А мне показать не хочешь свою статью? — комбриг сузил глаза, превратившиеся в прорези-щёлочки.

— А зачем?

— В смысле «зачем»? Ты же принимал участие в военной операции. Мне нужно твой материал просмотреть. Мало ли ты там какую государственную тайну раскрыл? — комбриг вздохнул. — Я ведь и в редакцию позвонить могу, в Москву. А оно всё к этому и идёт. Ты видимо забылся, где находишься. Это Афганистан, а не кружок юных писателей!

Я понимал, что офицер пытается давить. Но и я уже кое-что понимал в своей профессии. Цензурить можно много чего, и почти всё можно запретить, сославшись на государственную тайну. Но чего делать нельзя — так это переписывать статью просто потому что она кому-то не нравится.

В моей статье не было ничего, что этот напыщенный мерзавец мог вырезать. А значит скрывать мне тоже нечего.

Я открыл свою сумку, достал лист черновика статьи, который у меня остался и положил на стол прямо перед собой.

— Читай.

Комбриг сидел с секунду, ожидая, что я подвину лист ближе к нему. Но делать этого я не собирался, и он, раздражаясь, подался вперёд и схватил лист. Долго читал, лицо его быстро покраснело. На лбу заблестели бисеринки пота.

— Ты пишешь, что «группа зашла без прикрытия». Да кто тебе такую чушь сказал⁈

Я смотрел ему в глаза.

— Я пишу, как было.

— Да ты не понимаешь… — Он встал, подошёл к окну.

Было видно, как дрожат его пальцы.

Комбриг резко повернулся.

— Ты что тут написал⁈ Что это за герой капитан⁈ Какая ему звезда Героя?

— Просто называю вещи своими именами.

— А кто тебе сказал, что ты вообще вправе решать, кто герой, а кто нет? Ты подробностей операции не знаешь!

Я не отвечал. Он снова подошёл к столу, опёрся кулаками.

— Хочешь, чтобы тебя в Кабуле встретили? Пройдёшь через Особый отдел. Заодно и объяснишь, почему ты подрываешь авторитет командования Советской Армии? И кто тебе позволил публиковать несогласованные материалы.

Я пожал плечами. Мне было всё равно.

— Подумай лучше о том, что матерям их сыновья живыми нужны, — поставил я точку в нашем разговоре.

Собрался уходить, но комбриг напрягся. Лицо его налилось красным, и он резко подался вперёд, цедя сквозь стиснутые зубы.

— Я тебя сгною…

Я приготовился его встретить правым прямым, но не понадобилось. Офицер замер на полпути, мигом заткнулся и вытянулся по струнке. Причиной резкой смены поведения стала открывшаяся дверь. И тот, кто вырос в дверном проёме.

На пороге стоял Дорохин. Как всегда сдержанный, но заметно усталый.

— А, товарищ подполковник… Заходите, заходите. Мы тут с товарищем Карелиным как раз обсуждали важное…

— Я слышал, — отрезал Дорохин. — Карелин уже всё сделал, что требовалось. Материал — дело его и его редакции. Вы меня услышали, товарищ подполковник?

Комбриг мигом изменился в лице, теперь из красного он стал каким-то фиолетовым. Он закивал, как болванчик, стуча зубами от напряжения.

— Алексей, нужно поговорить, — сказал Дорохин. — Подожди меня внизу.

Комбриг, совершенно растерянный, протянул мне руку, когда я двинулся к выходу.

— Что ж… Удачного перелёта, товарищ Карелин. Ваша работа, безусловно, важна… — блеял он, и в глазах комбрига застыла совершенно щенячья преданность.

Руку жать я не стал, молча вышел из кабинета. Дорохин задержался внутри, а я спускался по лестнице, понимая, что поступил правильно.

Вспомнилась фраза из теперь уже далёкого будущего: ' — ошибаться можно, но врать нельзя'.

Дорохина я ждал в теньке у крыльца.