Трубка щёлкнула, и я медленно повесил её.

Раннее утро застало меня тяжёлым, вязким сном, от которого я резко очнулся из-за громкого, настойчивого стука в дверь.

— Кто? — хрипло спросил я, садясь на кровати и щурясь от яркого света, пробивающегося сквозь занавеску.

— Товарищ Карелин, к вам посыльный из штаба, — раздался голос за дверью.

Я поднялся, быстро натянул брюки и рубашку. Меры предосторожности должны быть всегда, а то уж слишком много я где был задействован за эту недолгую вторую жизнь.

Пистолет держал наготове.

Аккуратно взглянув в глазок, я удостоверился, что за дверью правда солдат и открыл дверь. Передо мной стоял молодой ефрейтор в полевой форме, выправка безукоризненная.

— Товарищ Карелин, вас вызывают к члену Военного Совета 40-й армии, полковнику Рыгину, — доложил он.

— Я гражданский человек. Он мне не начальник. Какое у товарища полковника ко мне дело?

— Мне не сообщали подробностей, товарищ Карелин. Приказано сопроводить вас в штаб как можно скорее.

— Хорошо. Заходи и подожди меня, — ответил я, впустив ефрейтора и закрыв дверь.

Вызов к Рыгину мог означать всё что угодно — от выговора до награды. Хотя последнее казалось наименее вероятным. Быстро умывшись холодной водой, я оделся, захватил блокнот с ручкой и вышел вместе с солдатом.

Мы быстро прошли к УАЗику, припаркованному у подъезда.

Водитель УАЗ «таблетка» терпеливо ожидал на улице, глядя в сторону, где на горизонте уже ярко светило афганское солнце.

— Готов? — спросил я ефрейтора.

— Так точно, товарищ Карелин. Едем.

Водитель запустил двигатель, и машина, рванув с места, повезла нас к штабу 40-й армии. Я смотрел на просыпающийся Кабул и размышлял о том, какая беседа ждёт меня с полковником. Что бы это ни было, утро явно не обещало быть простым.

Дежурный на входе узнав меня, коротко кивнул и молча пропустил внутрь.

В кабинете Рыгина царил привычный полумрак. Полковник сидел за массивным столом, заваленным бумагами и документами, и нервно постукивал пальцем по столешнице.

— Разрешите войти, товарищ полковник? — спокойно спросил я, стоя в дверях.

— Заходи, Карелин. Дверь закрой плотно.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь. Полковник жестом указал на стул перед собой.

— Присаживайся. У меня к тебе разговор.

Я молча сел и встретился с его тяжёлым взглядом. Рыгин протянул мне две газеты, раскрытые на нужных статьях. Одна была о нападениях на колонны, а другая — о бое в кишлаке.

— Читал? — сухо спросил он, хотя было очевидно, что я автор.

— Сам писал, товарищ полковник.

— Писал ты, а проблемы у нас теперь, — сердито произнёс Рыгин, постукивая пальцем по газетной колонке. — Вот объясни мне, Карелин, почему здесь нет ни одной фамилии командиров? Мы к тебе лицом всегда, а ты к нам, значит, задницей поворачиваешься?

— Я ни к кому задницей не поворачивался, — ответил я ровным голосом. — И писал то, что видел. А ваши фамилии не указывал, потому что не видел в этом смысла.

— Не видел он смысла! — взорвался Рыгин, резко поднявшись из-за стола. — Ты корреспондент! Твоя задача писать так, чтобы армия выглядела достойно. Чтобы люди знали, кто тут герои… эм… кто принимает правильные решения, кто жизнь свою за Родину отдаёт.

— Я написал, как было, товарищ полковник. Без прикрас и преувеличений.

— Да при чём тут прикрасы? Ты пойми, Алексей, люди подвиги совершают. Но руководят ими конкретные командиры, отвечающие за этих самых героев головой. А в Москве теперь читают и спрашивают кто командир? Почему не сказано? А что я им отвечать буду?

— Можете назвать мою фамилию, товарищ полковник.