-  Как добро и зло, воду и твердь, небо и звезды, - подсказал я.

    -  И все сущее, людей и зверей, Серафима и Сатанаила, и не нам судить промысел его…

    Незаметно для себя Илья Ефимович терял в речевом строе простонародные оттенки, начинал говорить стройнее и изысканнее. Зрачки его глаз расширились, и он, казалось, перестал видеть окружающее. Однако, запас сил у него был так мал, что нервное напряжение вскоре утомило его, он замолчал и закрыл глаза.

    Мы переглянулись с Иваном и хотели оставить его отдыхать, но он опять открыл блестящие глаза.

    -  Ты в какого Бога веришь? - неожиданно спросил он.

    Вопрос для меня был очень сложный, и я попытался увильнуть от прямого ответа:

    -  К какой я отношусь конфессии или в принципе?

    -  То и другое.

    -  Знаете ли, лет через двадцать родится во Франции человек по имени Шарль Бодлер, человек с изломанной судьбой, наркоман и гениальный поэт. Я вам перескажу кусочек одного его стихотворения, в переводе одной ненормальной, но гениальной русской поэтессы, которая родится лет через сто.

    Везде - везде - везде, на всем земном пространстве

    Мы видели всю ту ж комедию греха:

    Мучителя в цветах и мученика в ранах,

    Обжорство на крови и пляску на костях,

    Безропотностью толп разнузданных тиранов, -

    Владык несущих страх, рабов метущих прах,

    С десяток или два единственных религий,

    Всех сплошь ведущих в рай -

    И сплошь вводящих в грех!

    -  Я согласен с Бодлером и не считаю, что какая-нибудь конфессия имеет монополию на истину. Все дело в традиции, навязанной народу его давно ушедшими предками. Такое всеобъемлющее понятие как Бог, слишком велико, чтобы вместиться в любую религию. Пытаясь представить Его, мы упрощаем саму идею, делаем Бога похожим на человека, наделяем его недоступными человеку добродетелями. Он, нашими стараниями, превращается в самого главного начальника. Бог, по-моему, понятие такое глобальное, необъяснимое, что не может быть понят нашим коротким и ограниченным разумом, а потому и не стоит эту тему обсуждать, все равно всяк останется при своей вере и мнении.

    Окончив глубокомысленную тираду, я замолчал, чувствуя, что если начнется спор, мы из него не скоро выберемся.

    Костюков долго обдумывал мои слова. Потом вежливо возразил:

    -  Может быть, все-таки найдутся на земле служители во имя Его, посвятившие себя служению Ему, способные понять слово Его?

    -  Возможно, и найдутся, - согласился я, - обо всех «существах» не мне судить, я и в себе самом еще не очень разобрался. Такого греха, как гордыня, за мной вроде бы не числится.

    -  Ну, грехов у тебя, видно, не очень много, - поменял тему разговора Костюков. - Скорее всего, самые распространенные, те же, что и у большинства людей.

    -  Это как посмотреть. Заповеди, по возможности, стараюсь соблюдать, да не всегда получается. Слаб человек…

    -  Ну, так покайся. Вы на Руси любите каяться и рубахи на груди рвать.

    -  Это точно, - согласился я и засмеялся. - И грешить любим, и каяться. Особливо относительно пития и прелюбодеяния.

    -  Видно, и в этих делах ты не очень грешен, коли тебя выбрали…

    -  Куда выбрали? Я, вроде, сам вызвался помочь.