Я несколько раз открыл‑закрыл рот, из которого не донеслось ни звука. Заклинило.

– Не перебиваешь? Эт хорошо... Значицца, так, ставь самовар, чаи гонять будем. Я тут леденцов принес.

Спустя десять минут на столе, потеснив мечи, появился самовар. Затем блюдца с чашками, розетка с малиновым вареньем, корзинка с душистыми пряниками – спасибо заботливой Бабе Яге – и резная сахарница, полная рафинада.

Далдон выложил на стол кусок бересты, на которой лежит горка слипшегося монпансье.

Разлив чай по чашкам, интересуюсь:

– Вам сколько кусочков сахара?

– А сколько не жалко? – хитро щурясь, спрашивает царь.

– Да нисколько не жалко... – Сахар я покупаю в том, современном мне мире, где он не ценится на вес золота. Вот еще одна статья дохода для предприимчивого человека. Жаль, нет у меня этой жилки.

– Правильно, для сваво царя‑батюшки жалеть не нужно. Токмо я предпочитаю с вареньем.

– Угощайтесь.

Царь вооружается ложкой и демонстрирует высокое мастерство владения ею. О, царь‑батюшка, да вы сластена! Ополовинив кружку, Далдон умял пряник, поглядел на меня задумчиво, спрашивает:

– А ты чего как засватанный сидишь? Кушай, да только и меня слушай.

Я послушно хлебнул чая, стараясь не обжечь губы.

– Мыслишка у меня одна имеется, про то, как вас, голубков сизокрылых, счастливыми сделать. Аль передумал? Аль не люба тебе Аленушка?

– Люба.

– Хорошо. Значит, нужно действовать. Понимаешь?

– Нет.

– Чего ж тут непонятного?

– Все. Сперва вы... царь‑надежа... казнить меня велите, царевым преступником величаете, в темнице сырой томите, затем бежать рекомендуете. Вот и пойми, чего вам хочется?

– Дюже молод ты еще. Ты пойми, сынок, политика, она штука жестокая – шаг вправо, шаг влево – съедят, затопчут. А казнить я тебя не хотел, так нужно было. Да узнай люд, что царевна за простого мужика вышла, что бы люди сказали? Кровь‑де королевскую грязним, вековые устои нарушаем. А это, знаешь ли, сынок, чревато агрома‑адным опчественным резонансом. Дошло?

– Нет.

– Чего же здесь непонятного? – повторно всплеснул руками царь Далдон.

– Зачем было преступником меня называть? Указ царский издавать?

– Аль я не царь?

– Царь.

– О... А коли так, то и дело мое – указы составлять, политику в массы нести.

– Я‑то при чем?

– Ты эт мне брось! Кто на царевну позарился?

– Э‑э‑э...

– Осерчал я, погорячился, – признался царь‑батюшка. – А тут еще и Кощей на ухо нашептывать принялся, ядом клеветы сердце травить. Ну да это дело минувшее... плюнули и забыли. Не сердишься же ты, в самом деле, на своего царя‑батюшку, а?

– Неожиданно это как‑то. То казнить велите, то надежду дарите...

– Не только надежду – помощь предлагаю.

– Советом?

– В первую очередь, а там и золотишка подкину, людишек на подмогу снаряжу... Убьешь супостата – вернешься героем. Ты и сейчас почти... кто твой поединок с Чудищем видал, такое рассказывают... Тут и шанс тебе в руки плывет. Пред всем народом попросишь согласия моего... да разве ж я откажу?

Чтобы избежать ответа на этот вроде бы риторический вопрос, я сунул в рот пряник. Высказывать свои мысли по поводу царской благодарности вслух не стоит, хотя они и вертятся на самом кончике языка.